Дело исчезнувшей горничной

Конечно, это расположение питалось уединённым образом жизни и отсутствием близких — доктор принадлежит к категории людей, любящих общение с себе подобными. Когда он почувствовал себя лучше, то сразу же стал посещать свой старый клуб. Ещё бы он не ставил деньги при игре на бильярде — цены бы ему не было.

Вернувшись домой от Симпсона, мы расположились у камина — выкурить по трубочке и выпить по бокалу бренди. Уотсон пребывал в благодушном настроении, продолжая разговор о моём методе.

— Выходит, что всё способно нас выдать? — спросил он с улыбкой. — Одежда, обувь, форма рук?

— Верно.

— И вещи, вероятно?

— Разумеется, особенно когда они долго служили хозяину.

Он достал их из кармана часы, отцепил и протянул мне.

— Что вы можете сказать по ним обо мне?

Конечно, я видел эти часы не раз, а также имел возможность рассмотреть их внимательно, когда доктор однажды по рассеянности оставил их на столе. Но я взял их, открыл крышку, взглянул ещё раз на отверстие для ключа.

— Эти часы принадлежали вашему отцу, а потом перешли к вашему старшему брату. У вас они недавно.

— Инициалы на крышке, — кивнул Уотсон.

Я встал, взял с каминной полки лупу и протянул её доктору, вернув ему часы.

— Откройте крышку и посмотрите. Цифры, нацарапанные с внутренней стороны, — это номера закладных в ломбарде. Судя по написанию восьмёрки, ваш брат обращался в один и тот же. Я бы мог предположить в нём тут же страсть к игре, что и у вас, если бы не кое-что ещё. Отверстие для ключа. Вокруг него многочисленные царапины, выдающие дрожание рук по утрам. Возможно, дела у вашего брата и поправились бы, но вот здоровье своё алкоголем он окончательно подорвал. Это очень печально, доктор. Сочувствую.

Уотсон кивнул и протянул мне лупу.

— Ваш брат не был женат, как я понимаю? — спросил я.

— Нет. К счастью или нет — уж не знаю.

Я предпочёл промолчать и не пускаться в рассуждения по поводу причин возникновения пристрастий. На откровенности такого рода я способен не был, да и доктор только лишний раз испытал бы сожаление о судьбе брата.

— Мне хотелось бы посмотреть на вас в деле. — Уотсон сам сменил тему. — Если, конечно, я вам не помешаю.

— Ничуть не помешаете. — Я улыбнулся. — При первой же возможности приглашаю вас присоединиться.

Тобиас Грегсон всегда держится со мной подчёркнуто уважительно. Он даже записывает за мной иногда. Но с Лестрейдом работать интереснее — он спорит, саркастически усмехается, пытается бороться со мной, пытается доказать, что какому-то любителю до профессионала далеко. Это добавляет азарта. А молчаливый Грегсон со всем соглашается, а потом вклеивает в альбом очередную газетную вырезку с отчётом о своих успехах. Этот секрет выдал мне его главный конкурент.

Я брался за это расследование разве что из желания развлечь доктора. Найти кэбмена в Лондоне не так уж сложно, и тут главную работу за меня выполнили мои мальчишки. Замечательные сорванцы и неоценимые помощники. Уиггинс сплотил их в настоящую команду, тщательно отбирая кандидатуры и поддерживая дисциплину.

Миссис Хадсон всякий раз приходит в ужас, когда эта орава вваливается в дом. Не все они попрошайки и бродяжки, у некоторых есть семьи, но разница небольшая, потому что даже при наличии родителей мальчишкам приходится как-то выживать самим.

Пока они искали бывшего ковбоя, доктор с восторгом ребёнка, впервые открывшего роман Коллинза или Габорио, наблюдал за развитием событий. Право, я был готов согласиться с Майкрофтом, что Уотсон — милейший доктор. Должен признать, что его участие в расследовании приятно скрашивало в общем-то довольно рутинную работу. Дело Хоупа, не представляя ничего сложного, так и просилось на страницы уголовной хроники или какого-нибудь романа. Я невольно поддался настроениям Уотсона, почувствовал пьянящий элемент игры и даже всерьёз заволновался, когда бедная псина не пожелала подыхать после первой таблетки.

Но дело завершили, инспектора делили лавры, а доктор всё ещё пребывал в состоянии подъёма, искренне возмущаясь статейкой в «Эхе». Когда он попросил у меня разрешения написать повесть, я только пожал плечами и сказал, что он может делать, что хочет, вовсе не ожидая, что он доведёт своё намерение до конца.

Это было любопытное чтение. Нервный тощий субъект на страницах повести пел, как жаворонок, вёл целомудренный образ жизни, хотя у рассказчика мелькнула мысль о наркотиках (Уотсон — хороший врач, отметил я про себя), ничего не знал о системе Коперника; только не хватало зелёных очков — и отправить меня на Елисейские поля.

Джон Уотсон

Сырая весна того года вконец измучила меня болями в бедре. Застрявшая в опасной близости от nervus femoralis пуля так и оставалась в ноге, давая о себе знать при перемене погоды или при утомлении. Я всё же надеялся, что когда-нибудь удалю её — вот только окрепну немного.