Фандом: Ориджиналы. В доме полным ходом идет подготовка к Рождеству. Эмилию отправляют на прогулку, чтобы не мешала. Но кто же тот ребенок, которого девочка встретила на горке?
Добавить в моё избранное
11 мин, 53 сек 13274
Елка, которую, как всегда, притащил дворник, была восхитительной. Огромные пушистые лапы, совсем не колкие, под которыми в ночь Рождества непонятно откуда появляются подарки, были усыпаны блестящими снежинками, таявшими в тепле. Эмилия не расстраивалась: она уже училась в первом классе и знала, отчего снег тает.
Она много чего знала. Знала, например, как образуется звук, сколько нот в октаве, сколько октав на клавиатуре фортепиано, как записывать четверти, восьмые… Да, она многое знала. И осознание этого заставляло ее тихонько напевать себе под нос что-нибудь торжественное. Впрочем, она старалась сдерживаться: слух у нее был не очень хорошим. Папа, конечно, не отругает, но уши у него болеть будут. Она не раз слышала, как он говорил Лидии после какого-то вечера: «Уши вянут такое слушать!»
Девочка видела увядшую сирень, зелень или листву. Красивого было мало, а она любила все красивое. И ей совсем не хотелось, чтобы острые уши отца, похожие на уши эльфа из книжки, завяли и превратились в сморщенную, бесформенную массу наподобие мятой бумаги. Она обожала его уши, могла часами просиживать рядом и глядеть на них, когда он работал за роялем. Он часто просил ее выйти, почему-то стесняясь ее присутствия, но она не уходила и смотрела, смотрела, смотрела на его необыкновенные уши… Иногда ей казалось, что они шевелятся, чтобы лучше слышать ноты…
Эмилия забилась в угол коридора, под пальто Лидии, и, стараясь не шуршать бумажкой, развернула конфету, которую стянула с праздничного стола. Конечно, это плохо отзовется на ее желудке, но сегодня Рождество! Неужели нельзя хоть сегодня пожить без скучных правил? Хорошо еще, что тетя Ли не заставила ее учить сегодня уроки, заданные им на каникулы. Писать палочки, кружочки… Скука!
Словно услышав свое имя, под пальто заглянула Лидия и засмеялась. Никогда еще Эмилия не слышала от нее такого смеха: легкий, тихий, счастливый, он, казалось, летел под низкие сизые облака, укрывавшие от глаз прохожих голубое австрийское небо. Лидия весело турнула ее со старого, скрипучего стула, нацепила на нее аккуратную бурую шубку, нахлобучила пушистую шапку и отправила гулять. Эмилия и глазом моргнуть не успела, как очутилась на улице с веревочкой от санок в руках.
Горка была недалеко: всего два двора пройти. Но старый район Вены — запутанная сеть всяких улочек, подворотен и поворотов, и здесь можно вполне прилично заблудиться. Однако Эмилия знала дорогу как свои пять пальцев и при всем желании не могла спутать пути. Прежде чем разрешить ей гулять одной, отец заставил ее выучить карту их района, и она не была способна заблудиться: чертеж крепко сидел в ее огненно-рыжей головке.
Волосы достались ей от матери, как, впрочем, и все остальное. Только глаза, чистые, мягкие, добрые, напоминали в ней Хосе. Когда она была совсем крошкой, она очень удивлялась, почему тетя Ли так не похожа на нее. Она думала, что Фуэнте ее мать… Как же она ошибалась… Но почему же тогда Лидия, абсолютно чужая им, относится к ним с такой добротой, когда мадам де Сольеро целых четыре года не навещает свою маленькую дочь? Почему Лидия была рядом, когда погибла бабушка де Сольеро, а мать нет? Почему отец мрачнеет, когда она спрашивает его о матери? Почему тетушка Плинг лишь негромко ворчит на воспитанницу, когда она начинает донимать ее расспросами?
Показалась горка. Теперь главное не смотреть в сторону стройки: там идет сварка каких-то частей и можно ослепнуть. Так всегда говорит тетя Ли, а у Эмилии нет оснований ей не верить. Девочка забралась на вершину по вырезанным во льду ступенькам, с трудом таща за собой тяжелые санки, и остановилась перевести дух. Отсюда было видно крышу Оперного театра, куда отец иногда водил ее по вечерам. Тогда ее наряжали в белое пышное платье. Лидия завивала ей локоны, вплетая в волосы бант, и не дай Бог шевельнуться, пока она сидит перед ней на табурете: женщина может и по носу расческой дать. Или обжечь щипцами краешек уха. Это не больно, но неприятно, и Эмилия всегда старалась избегать таких крайностей.
Она подтащила санки к краю и уселась на них, смотря прямо перед собой: ей не хотелось упасть с горы кубарем, потому что так она рисковала вернуться домой с синяками, со снегом, забившимся за шиворот, и разбитым носом: эта сторона горы была сплошь усеяна мелкими камнями, которые, даже прикрытые снегом, оказывали довольно болезненное влияние на то, что катилось по ним. Сегодня Рождество, и ей не хотелось огорчать папу и тетю Ли, так что она оттолкнулась от площадки и полетела вниз в совершенно другом направлении. Ветер трепал ее распущенные рыжие волосы, и они развевались у нее за спиной, как у какой-то ведьмы из кельтских сказок, которые ей читала на ночь Лидия. Шапка сползала на затылок, и девочке поминутно приходилось поправлять ее, рискуя свалиться с санок в огромные сугробы.
Гора кончилась, и санки остановились. Полозья противно заскрипели на мокром асфальте, и Эмилия поморщилась.
Она много чего знала. Знала, например, как образуется звук, сколько нот в октаве, сколько октав на клавиатуре фортепиано, как записывать четверти, восьмые… Да, она многое знала. И осознание этого заставляло ее тихонько напевать себе под нос что-нибудь торжественное. Впрочем, она старалась сдерживаться: слух у нее был не очень хорошим. Папа, конечно, не отругает, но уши у него болеть будут. Она не раз слышала, как он говорил Лидии после какого-то вечера: «Уши вянут такое слушать!»
Девочка видела увядшую сирень, зелень или листву. Красивого было мало, а она любила все красивое. И ей совсем не хотелось, чтобы острые уши отца, похожие на уши эльфа из книжки, завяли и превратились в сморщенную, бесформенную массу наподобие мятой бумаги. Она обожала его уши, могла часами просиживать рядом и глядеть на них, когда он работал за роялем. Он часто просил ее выйти, почему-то стесняясь ее присутствия, но она не уходила и смотрела, смотрела, смотрела на его необыкновенные уши… Иногда ей казалось, что они шевелятся, чтобы лучше слышать ноты…
Эмилия забилась в угол коридора, под пальто Лидии, и, стараясь не шуршать бумажкой, развернула конфету, которую стянула с праздничного стола. Конечно, это плохо отзовется на ее желудке, но сегодня Рождество! Неужели нельзя хоть сегодня пожить без скучных правил? Хорошо еще, что тетя Ли не заставила ее учить сегодня уроки, заданные им на каникулы. Писать палочки, кружочки… Скука!
Словно услышав свое имя, под пальто заглянула Лидия и засмеялась. Никогда еще Эмилия не слышала от нее такого смеха: легкий, тихий, счастливый, он, казалось, летел под низкие сизые облака, укрывавшие от глаз прохожих голубое австрийское небо. Лидия весело турнула ее со старого, скрипучего стула, нацепила на нее аккуратную бурую шубку, нахлобучила пушистую шапку и отправила гулять. Эмилия и глазом моргнуть не успела, как очутилась на улице с веревочкой от санок в руках.
Горка была недалеко: всего два двора пройти. Но старый район Вены — запутанная сеть всяких улочек, подворотен и поворотов, и здесь можно вполне прилично заблудиться. Однако Эмилия знала дорогу как свои пять пальцев и при всем желании не могла спутать пути. Прежде чем разрешить ей гулять одной, отец заставил ее выучить карту их района, и она не была способна заблудиться: чертеж крепко сидел в ее огненно-рыжей головке.
Волосы достались ей от матери, как, впрочем, и все остальное. Только глаза, чистые, мягкие, добрые, напоминали в ней Хосе. Когда она была совсем крошкой, она очень удивлялась, почему тетя Ли так не похожа на нее. Она думала, что Фуэнте ее мать… Как же она ошибалась… Но почему же тогда Лидия, абсолютно чужая им, относится к ним с такой добротой, когда мадам де Сольеро целых четыре года не навещает свою маленькую дочь? Почему Лидия была рядом, когда погибла бабушка де Сольеро, а мать нет? Почему отец мрачнеет, когда она спрашивает его о матери? Почему тетушка Плинг лишь негромко ворчит на воспитанницу, когда она начинает донимать ее расспросами?
Показалась горка. Теперь главное не смотреть в сторону стройки: там идет сварка каких-то частей и можно ослепнуть. Так всегда говорит тетя Ли, а у Эмилии нет оснований ей не верить. Девочка забралась на вершину по вырезанным во льду ступенькам, с трудом таща за собой тяжелые санки, и остановилась перевести дух. Отсюда было видно крышу Оперного театра, куда отец иногда водил ее по вечерам. Тогда ее наряжали в белое пышное платье. Лидия завивала ей локоны, вплетая в волосы бант, и не дай Бог шевельнуться, пока она сидит перед ней на табурете: женщина может и по носу расческой дать. Или обжечь щипцами краешек уха. Это не больно, но неприятно, и Эмилия всегда старалась избегать таких крайностей.
Она подтащила санки к краю и уселась на них, смотря прямо перед собой: ей не хотелось упасть с горы кубарем, потому что так она рисковала вернуться домой с синяками, со снегом, забившимся за шиворот, и разбитым носом: эта сторона горы была сплошь усеяна мелкими камнями, которые, даже прикрытые снегом, оказывали довольно болезненное влияние на то, что катилось по ним. Сегодня Рождество, и ей не хотелось огорчать папу и тетю Ли, так что она оттолкнулась от площадки и полетела вниз в совершенно другом направлении. Ветер трепал ее распущенные рыжие волосы, и они развевались у нее за спиной, как у какой-то ведьмы из кельтских сказок, которые ей читала на ночь Лидия. Шапка сползала на затылок, и девочке поминутно приходилось поправлять ее, рискуя свалиться с санок в огромные сугробы.
Гора кончилась, и санки остановились. Полозья противно заскрипели на мокром асфальте, и Эмилия поморщилась.
Страница 1 из 4
