Сэйдзи

двадцать сделал на автомате. Бросив с виду равнодушный взгляд на доску, он тихо выдохнул, стараясь скрыть подкатывающую к горлу панику. Не успел. Не успел ничего фатально испортить, преимущество все еще на его стороне, хоть и минимальное. Его ход. Да, все верно, не дать этой группе белых выжить — и дело будет сделано.

— Я сдаюсь, — словно через заткнувшую уши вату он услышал тоскливый голос Кураты, а сразу за ним объявление о его второй победе, щелчки фотокамеры, гомон, какие-то вопросы… Перед обсуждением есть несколько минут, надо выйти и покурить. Иначе он, на радость всем присутствующим, просто-напросто грохнется в обморок прямо на гобан, уничтожив изящную монохромную роспись, только что созданную их противостоянием.

Огата медленно поднялся на затекших от долгого сидения ногах и, игнорируя окружающих и стараясь не шататься, не спеша вышел из комнаты. Свежий мартовский воздух, льющийся из открытого окна в коридоре, позволил наконец нормально вздохнуть и слегка развеял липкий морок в голове. Дрожащими от напряжения пальцами он вытащил сигарету из мятой пачки и долго не мог вымучить огонь из зажигалки, чтобы прикурить.

Втянув ядовитый дым, Огата поднял очки на голову и закрыл слезящиеся от недосыпа глаза. Зачем он здесь? В коридоре Нихон Киин. На матче защиты своего титула. В этом мире — мире го. Он ведь устал. Он потерял нечто, что раньше вело, толкало его вперед. Что-то, что помогло ему сдать про-экзамен на первом месте, без единого поражения; пойти учеником к Тойе Койо, стремиться стать лучшим… Что давало стимул лезть на вершину, сбрасывая по пути всех встречающихся противников. Что-то сломалось в нем, и даже не тогда, когда он прилюдно облил своего ученика грязью, — в тот момент оно безвозвратно осыпалось острыми осколками. А начало трескаться, как хрупкая ваза эпохи Хэйан, намного раньше: когда Огата впервые почувствовал, когда признался самому себе, что боится больше, чем любит играть. И тотчас проклял себя за эту слабость. С тех пор все, что он делал: гонка за титулами, за победами, желание превзойти всех профи, — превратилось из мечты стать лучшим в попытку убежать, оторваться от преследователей, от пресловутой новой волны игроков. Сильных. Талантливых. Смелых. Таких, каким он сам был пятнадцать лет назад. Был.

Вот когда Огата понял, что больше не жаждет постигнуть высшее мастерство, что он потерял желание занять вершину, заполучив все титулы го, его не волнует свое будущее в этом мире. И будущее японского го его тоже не волнует. А беспокоит и страшит его только собственное неизбежное падение — ведь именно он скоро окажется на пути идущих вверх, и именно его спихнут так же, как он сам спихивал предшественников по дороге к вершине — легко, небрежно, не удостоив прощальным взглядом и словом.

— Огата-сан, все ждут только вас для обсуждения партии. И вы же помните, что обещали мне небольшое интервью для «Еженедельника го», — Амано-сан улыбчиво подмигнул — в своем репертуаре.

Он с сожалением стряхнул пепел и затушил окурок о донышко пустой пепельницы; призрачный сизоватый дымок красиво закручивался спиралью, отравляя чистоту весеннего вечера. Спрятавшись за привычными стеклами очков, Огата равнодушно захлопнул створку окна, оставляя лишь душный прокуренный воздух коридора.

Он не запомнил, как добирался домой, и, сколько это заняло времени, тоже не знал. Судя по тому, что ключи от машины обнаружились в руке, вел он сам, удивительно, что остался жив, в таком-то состоянии. Кое-как разувшись, Огата отшвырнул ботинки и привалился спиной к двери. Нарастающий гул в голове не давал сосредоточиться ни на одной мысли, перед глазами мелькали разноцветные круги, вызывая тошноту, в ушах противно звенело на одной высокой ноте, словно лопнула невидимая струна в мозгу, отвечающая за настройку звука. Видимо, последняя порция обезболивающего стала лишней, но без нее Огата вряд ли смог бы внятно выражать свои мысли на обсуждении да еще давать дурацкое интервью приставучему журналисту.

Держась за стену рукой, он наконец добрался до ванной комнаты и сунул голову под струю холодной воды. Мокрые волосы противно прилипли к щекам, запуская ледяные ручейки за воротник рубашки, однако цветные хороводы перед глазами прекратили бесконечную карусель, и дышать стало чуть легче. Но головокружение не отступало до конца. В таком состоянии ему не уснуть точно, а завтра опять день забит до предела — как, впрочем, все его дни. Кажется, у него в баре оставался виски. Как там говорится, клин клином вышибают? Радикальная мера, но Огата Сэйдзи тоже умеет совершать рискованные ходы. В пластиковой баночке обнаружилась пара оставшихся плоских кругляшков — надо будет выписать новый рецепт.

Последним, за что смогло уцепиться уплывающее в сонную муть сознание, было назойливое мигание красной лампочки автоответчика.

Партия вторая: Огата-сэнсэй.