Каждый вечер я нежно и тщательно расчёсываю свои волосы, стоя к окну спиной. Я не боюсь обернуться. Я просто знаю, что ты смотришь. И это приятно напрягает.
Добавить в моё избранное
18 мин, 9 сек 17026
Моргнув, я поняла, что он исчез. Неприятный холодок по спине превратился в приятный. Игнорируя валяющуюся на полу Олли, я развернулась, и мой рот стал идеальной «О». Он стоял на пороге комнаты и, протянув обе руки (ЧЕРЕЗ ВСЮ КОМНАТУ), накручивал на пальцы мои влажные русые локоны. Очевидно, боялся меня. Ну, как и я его, надо сказать.
— Всё хорошо?
Этот вопрос был не к месту. Что же ему такое сказать, чтобы ответил?
— Ты её напугал. Хм… Твоя работа? — обвела я взглядом комнату, намекая на провода и электронику.
Голова кивнула, а пальцы неустанно разглаживали волосы. Резко я сделала попытку схватить хоть одну руку, но не вышло, отдёрнул — вот в чём причина его осторожности. Я потёрла глаза, и через мгновение он стоял передо мной, наклонившись к лицу. За всё время меня ни разу не потревожило, что он и не человек вовсе, наверное.
— Я видел. Всё это время, всегда, — прошелестел мягкий и какой-то осенний голос.
— Что?
Он обвил одну из своих бесконечных рук вокруг меня раз десять точно и взял расчёску.
Боже мой…
— Это.
Я не могла пошевелиться. Олли, только не открывай глаза, заклинаю.
— Все люди делают это хотя бы раз в неделю, — запротестовало моё самолюбие. Он что, против?
Судя по его позе и странной реакции я видела, что он и сам не может понять, в чём дело.
— Ты делаешь так, — существо нежно провело по моей макушке расчёской. — А у меня там вот так.
И его невесомые пальцы притянули мою ладонь куда-то в область груди. Там стучало сердце. Ого. У таких вообще они бывают? Неожиданно.
— Ритм нормальный…
Человек в костюме отклонился назад; вроде я сморозила глупость.
— Я не плоть и не кровь. Мне очень много лет, и я существую везде. Как бы ты ни обернулась, я могу оказаться там, где ты не ждала. У меня не бывает сердца.
Он меня напугать пытается?
— Если не бывает, чего ж там стучит? — насмешливо осведомилась я. Похоже, сегодня жить я ещё буду. — Кто ты, если не человек?
— Убийца.
Это прозвучало жутковато. Где-то на полу ойкнула Оливия и опять, кажется, упала в обморок. «Не плоть и не кровь» хохотнул.
— Примерно такое впечатление я произвожу. Вор детей. Маньяк. Смерть без косы.
— Ты убиваешь детей?
— Да. Но ты ведь тоже ещё ребёнок.
— Я не ребёнок! — возмутилась я и… порвала ему руку, которой была обвита.
Он зашипел и притянул меня к себе так близко, что я учуяла запах сырой земли и воска от его чёрного пиджака. Его лицо было в дюйме от моего.
— Ты что, на кладбище был? Вот как ты развлекаешься! Вот куда ты хочешь втянуть меня! — я дала ему пощёчину, две, три и вырвалась из белых лап. — Ты не получишь больше этого никогда. Я остригу их или сбрею, понятно тебе?
Страшно мне не было. Даже этот собственнический и панибратский порыв к нему не был мной как-то неверно истолкован, будто я била безликого, плоского, длинного и белого мужика в костюме по роже каждую ночь…
Он держался за щёки, и это выглядело так остро-трогательно, что… чувство вины. Трудно было понимать, что он думает. Кроме тела, это больше нигде не отражалось.
— Извини, — прошептала я.
— Слендер. Так меня зовут, — ответил он.
И исчез.
Вместе с моей подругой.
— Верни её, сволочь! — заорала я во всю мощь и заколотила по стенам.
Обнаружилось, что из квартиры пропали все расчёски и все предметы, отдалённо их напоминающие.
Олли нашлась в кровати, спящая и нетронутая.
Утром рядом с собой на постели я увидела записку.
«С праздником, дорогая. У меня для тебя подарок. Думаю, это человечно. И корю себя».
В конце стояла крохотная «С».
— Ненавижу тебя, — прошипела я.
Хотя, вероятно, это была досада, что между нами вчера произошло так мало. Вообще, думаю, мне было бы интересно его обнять или поцеловать и посмотреть на реакцию. Но некуда. Это злило.
На кухне нашлась великолепная прямоугольная коробочка в хрусткой золотой фольге с новенькой посеребрённой старинной расчёской с завитушками внутри. И ещё записка:
«Я приду, едва ты проведёшь ею по волосам. А ты захочешь, чтобы я пришёл».
Я возмущалась дня два от силы, не решаясь взять в руки новую расчёску. Олли уехала в то утро и больше не объявлялась. Действительно, зачем ей такая подруга, у которой в окошке ежедневно стоит безликий мужик в чёрном костюме?
Но мои волосы… эх. Они кудрявые и очень путаются. Чертыхаясь, я уже звонила Оливии, наплевав на всё и удивляясь, что она не выбросила сим-карту в ближайшую речку.
— Ты как? — она скорее встревожена, чем обижена.
— Расчесаться хочу. Привези мне свою щётку, пожалуйста. Я бы не звонила, но мне больше некого просить.
— Всё хорошо?
Этот вопрос был не к месту. Что же ему такое сказать, чтобы ответил?
— Ты её напугал. Хм… Твоя работа? — обвела я взглядом комнату, намекая на провода и электронику.
Голова кивнула, а пальцы неустанно разглаживали волосы. Резко я сделала попытку схватить хоть одну руку, но не вышло, отдёрнул — вот в чём причина его осторожности. Я потёрла глаза, и через мгновение он стоял передо мной, наклонившись к лицу. За всё время меня ни разу не потревожило, что он и не человек вовсе, наверное.
— Я видел. Всё это время, всегда, — прошелестел мягкий и какой-то осенний голос.
— Что?
Он обвил одну из своих бесконечных рук вокруг меня раз десять точно и взял расчёску.
Боже мой…
— Это.
Я не могла пошевелиться. Олли, только не открывай глаза, заклинаю.
— Все люди делают это хотя бы раз в неделю, — запротестовало моё самолюбие. Он что, против?
Судя по его позе и странной реакции я видела, что он и сам не может понять, в чём дело.
— Ты делаешь так, — существо нежно провело по моей макушке расчёской. — А у меня там вот так.
И его невесомые пальцы притянули мою ладонь куда-то в область груди. Там стучало сердце. Ого. У таких вообще они бывают? Неожиданно.
— Ритм нормальный…
Человек в костюме отклонился назад; вроде я сморозила глупость.
— Я не плоть и не кровь. Мне очень много лет, и я существую везде. Как бы ты ни обернулась, я могу оказаться там, где ты не ждала. У меня не бывает сердца.
Он меня напугать пытается?
— Если не бывает, чего ж там стучит? — насмешливо осведомилась я. Похоже, сегодня жить я ещё буду. — Кто ты, если не человек?
— Убийца.
Это прозвучало жутковато. Где-то на полу ойкнула Оливия и опять, кажется, упала в обморок. «Не плоть и не кровь» хохотнул.
— Примерно такое впечатление я произвожу. Вор детей. Маньяк. Смерть без косы.
— Ты убиваешь детей?
— Да. Но ты ведь тоже ещё ребёнок.
— Я не ребёнок! — возмутилась я и… порвала ему руку, которой была обвита.
Он зашипел и притянул меня к себе так близко, что я учуяла запах сырой земли и воска от его чёрного пиджака. Его лицо было в дюйме от моего.
— Ты что, на кладбище был? Вот как ты развлекаешься! Вот куда ты хочешь втянуть меня! — я дала ему пощёчину, две, три и вырвалась из белых лап. — Ты не получишь больше этого никогда. Я остригу их или сбрею, понятно тебе?
Страшно мне не было. Даже этот собственнический и панибратский порыв к нему не был мной как-то неверно истолкован, будто я била безликого, плоского, длинного и белого мужика в костюме по роже каждую ночь…
Он держался за щёки, и это выглядело так остро-трогательно, что… чувство вины. Трудно было понимать, что он думает. Кроме тела, это больше нигде не отражалось.
— Извини, — прошептала я.
— Слендер. Так меня зовут, — ответил он.
И исчез.
Вместе с моей подругой.
— Верни её, сволочь! — заорала я во всю мощь и заколотила по стенам.
Обнаружилось, что из квартиры пропали все расчёски и все предметы, отдалённо их напоминающие.
Олли нашлась в кровати, спящая и нетронутая.
Утром рядом с собой на постели я увидела записку.
«С праздником, дорогая. У меня для тебя подарок. Думаю, это человечно. И корю себя».
В конце стояла крохотная «С».
— Ненавижу тебя, — прошипела я.
Хотя, вероятно, это была досада, что между нами вчера произошло так мало. Вообще, думаю, мне было бы интересно его обнять или поцеловать и посмотреть на реакцию. Но некуда. Это злило.
На кухне нашлась великолепная прямоугольная коробочка в хрусткой золотой фольге с новенькой посеребрённой старинной расчёской с завитушками внутри. И ещё записка:
«Я приду, едва ты проведёшь ею по волосам. А ты захочешь, чтобы я пришёл».
Я возмущалась дня два от силы, не решаясь взять в руки новую расчёску. Олли уехала в то утро и больше не объявлялась. Действительно, зачем ей такая подруга, у которой в окошке ежедневно стоит безликий мужик в чёрном костюме?
Но мои волосы… эх. Они кудрявые и очень путаются. Чертыхаясь, я уже звонила Оливии, наплевав на всё и удивляясь, что она не выбросила сим-карту в ближайшую речку.
— Ты как? — она скорее встревожена, чем обижена.
— Расчесаться хочу. Привези мне свою щётку, пожалуйста. Я бы не звонила, но мне больше некого просить.
Страница 2 из 5
