Однажды в Лютном

Заснуть он, конечно, не смог, и пролежал так почти два часа, ворочаясь с боку на бок и глядя то в стену, то в потолок, то в окно, наблюдая, как за ним медленно и неохотно разгорается пасмурный зимний день. Ровно в половине девятого он поднялся и пошёл в душ — и в девять, едва начали бить часы, спустился в столовую, завтракать.

Отец уже был на месте и привычно читал свой «Пророк». Больше сегодня за столом никого не было — и Маркус, замирая от ужаса, на ватных ногах подошёл к своему месту и сел, стараясь ничего не задеть и тем более, не дай Мерлин, не уронить.

С последним ударом часов отец, как всегда, отложил газету и изучающе взглянул на тарелку, на который точно в этот момент появилась традиционная яичница с беконом, кровяной колбасой и тёмной фасолью. Затем поднял голову и, скользнув равнодушным взглядом по сыну, от которого тот мгновенно покрылся холодным потом, принялся за еду.

Завтракали они в полном молчании — и в любой другой день Маркус этому бы только порадовался, ибо это свидетельствовало о том, что у отца пока нет к нему никаких претензий, а значит, и говорить ему с сыном не о чем, но сегодня подобная тишина его очень пугала. Однако отец, доев, так же, как и всегда залпом выпил чашку крепчайшего кофе и, встав, бросил салфетку на стул и вышел, даже не оглянувшись.

Так, как делал всегда, когда не видел необходимости говорить с сыном.

Но ведь так… так ведь не могло быть? Маркус отложил вилку и дрожащей рукой провёл по мокрому холодному лбу. Потом вспомнил про салфетку и вытер лицо — и, залпом выпив стакан воды, тоже вышел из-за стола и вернулся в свою комнату.

До обеда он успел напридумывать себе такое количество наказаний, что ожидал одного-единственного уже едва ли не с нетерпением — по крайней мере, оно завершило бы сводившую его с ума неизвестность. Однако обед в плане общения ничем не отличался от завтрака: отец точно так же не проронил ни слова — собственно, он даже ни разу не посмотрел на своего сына, а, закончив, привычно ушёл, оставив свою салфетку на стуле…

И тогда Маркус понял, что никакого наказания не будет.

Но не потому, что отец понял и одобрил его поведение — и уж тем более не потому, что счёл, наконец, сына достаточно взрослым для подобных внезапных отлучек.

А потому, что попросту не заметил его отсутствия.

Вернее, конечно, заметил — не таким он был человеком, чтобы не увидеть пустующее за ужином место — но просто не счёл этот факт заслуживающим внимания. Потому что ну куда мог деться его мямля-сын? В лучшем случае, к кому-нибудь из школьных знакомых — например, к тому же Мальсиберу. Ну, или к Малфою… один драккл — Эйвери-старший полагал их обоих равно не стоящими внимания пустышками. А может, сын просто, по обыкновению, зачитался в библиотеке или же в своей комнате… да какая разница, где? Отцу подобные мелочи никогда не были интересны.

Маркус должен был бы почувствовать облегчение — но вместо него ощутил горечь и боль. Отец не заметил, что его нет дома — или заметил, но не счёл это важным.

Ему было попросту безразлично.

Кому интересен неудавшийся сын? Первенец, от которого никуда не деться — и никем ведь не заменить, дракклы бы испепелили того, кто установил этот мордредов майорат.

Поняв, что плачет, Маркус быстро вскочил и убежал к себе в комнату — где, зачем-то заперев дверь, разрыдался в подушку. Он понимал, конечно, что это глупо — ему следовало радоваться подобному равнодушию, ибо внимание отца никогда на его памяти ничем хорошим для него не заканчивалось — но поделать с каким-то совершенно детским чувством обиды не мог ничего. Осознать в очередной раз, что отец лишь вздохнёт с облегчением, если с сыном однажды что-то случиться, было больно. И обидно — до душащего комка в горле, до выжигающих глаза слёз.

До боли.

Но ничего… ничего — он точно знал, как обратить на себя его внимание. Да так, что отец больше никогда про него не забудет — и при этом ничего, ничего не сможет ему сделать. Осталось подождать, пока он закончит школу — делать это сейчас, под носом у Дамблдора, было всё же слишком опасно. Осталось продержаться только полгода — и тогда… о, тогда он удивит папу.

Глава 5

Чёрная метка, украсившая левое предплечье Эйвери через несколько дней после окончания школы, оказалась далеко не просто «средством связи» и«почётным знаком», которым Тёмный Лорд жаловал своих самых преданных сторонников. К своему ужасу и отчаянию Маркус довольно быстро понял, что когда его отец называл принявших её «рабами» — или, грубее,«шавками этого полукровки» — он был абсолютно точен в определении.

Сам факт принятия метки едва не стоил Маркусу жизни: отец, которому он, едва вернувшись после торжественной церемонии домой, с вызовом продемонстрировал своё левое предплечье, изменился в лице и беззвучно что-то пробормотав, прошипел:

— Ты… Ты посмел… Ты же…