Однажды в Лютном

— Холодно, — отозвался Нокс, разливая по кружкам кипяток и бросая прямо туда заварку. — Сыро и вечно полутемно. Днём жить можно — пока эти твари прячутся. Ночью хуже. Но, вообще, видишь — выжил, — он потёр руки и, отрезав по толстому куску хлеба и сыра, соорудил себе бутерброд.

— А какие они? — с неожиданной в нём настойчивостью продолжал расспрашивать его Эйвери. — Дементоры?

— Мерзкие, — Нокс бросил на него острый взгляд. — Тебя высосут в три секунды.

— А, — начал было новый вопрос Эйвери, но Ноксу этот разговор, видимо, окончательно надоел, и он оборвал его:

— Интервью закончено. Тебе хватит запомнить только, что там нет ничего интересного. Ты как меня отыскал, скажи лучше? — он сделал ещё один бутерброд, щедро промазав вареньем между хлебом и сыром, сунул Эйвери и щедро насыпал из жестянки сахара в обе кружки. Слушай сбивчивый рассказ Маркуса, Нокс задумчиво помешивал чай, а затем, отхлебнув его, дёрнул уголком рта и сказал мрачновато:

— Пойти, что ли, отрезать ему что не ненужное? Выдать мою берлогу первому встречному — это ж… — он скривился и сплюнул.

— Не надо! — серьёзно перепугался Эйвери. — Если б не он — я тебя никогда не нашёл бы, и ты…

— Но ему-то откуда было об этом знать? — неприятно и тяжело поглядел Нокс на побледневшего Эйвери. — Сегодня ты меня так нашёл, завтра ещё кто-нибудь… нет, это безобразие необходимо пресечь. Да не гляди так, — хмыкнул он вдруг. — Что, не хочется иметь отношение к чьей-то смерти?

Эйвери тихо покачал головой. Он, в общем-то, понимал логику Нокса, но себя за свою откровенность ругал — и тот, с лёгкостью читавший у него по лицу, сказал насмешливо:

— Не изображай тут сдавшую приятелей с навозными бомбами первокурсницу — никто не умрёт. Я же сказал — просто отрезать, — он с силой вонзил нож в столешницу.

— Красивый, — сказал немного успокоившийся Эйвери, кивая на нож.

— Отцовский, — пояснил Нокс, одним рывком выдернув нож из стола. — Немецкий… старик привёз с войны с Гриндевальдом. Обменял, так сказать, на ногу и руку, — он хмыкнул.

— Как обменял? — непонимающе спросил Эйвери.

— Шучу, — вздохнул Нокс. — Они там, на войне остались — а нож вот привёз. С тех пор так и шутил — выменял, мол.

— А, — улыбнулся Эйвери. — А он чем занимался? Тоже был, — он немного смутился, — как и ты?

— Вором-то? — уточнил Нокс. — Был… до войны. А когда вернулся — какой из одноногого-однорукого вор? — покачал он головой. — Так… жил просто. Перебивались мы с ним тем-сем… говорил, — он усмехнулся, — мол, не зря в своё время меня растил. Потому что никакому министерству он такой не был, конечно же, нужен, — зло сказал он.

— Так он, — удивлённо проговорил Эйвери, — против Гриндевальда сражался? Не вместе с ним?

— Вот кому бы другому я за такое морду набил, — вздохнул Нокс. — А на тебя даже и не обидишься… но то я — потому что знаю тебя. А вообще ты бы поаккуратнее с такими предположениям — тут есть ещё те, кто там бился. Могут и не понять, — он подлил виновато опустившему глаза Эйвери кипятка и досыпал в кружку ещё заварки. — Кончай вешать нос — это был просто совет, — велел он. — Так-то я твою логику понимаю…

— Он жив? — негромко спросил Эйвери.

— Нет, — легко отозвался Нокс. — Лет десять уже, как помер. Драконья оспа — сгорел за несколько дней.

— Сочувствую, — искренне проговорил Эйвери, и Нокс почему-то вдруг хмыкнул:

— Да он особо и не лечился — разве что очень традиционно: залить в себя, что покрепче, да надеяться на удачу. На сей раз не повезло, — закончил он философски.

— То есть, — недоверчиво уточнил Эйвери, — он не в Мунго лечился?

— В Мунго? — расхохотался Нокс. — Парень, какое Мунго? Нет, разумеется — лежал в своей комнате, я ему выпивку, зелья да еду приносил.

— И ты не заболел? — спросил Эйвери. — У тебя нет следов…

— Зараза к заразе не липнет, — опять рассмеялся тот. — А точно выпить нельзя? — спросил он, с неприязнью покосившись на свою чашку.

— Точно, — очень решительно сказал Эйвери.

— Ну нет так нет, — вздохнул Нокс. — Давай тогда ещё чая — а то холод такой, как в не к ночи будет помянутом Азкабане.

… Случай в жизни человека важнее, чем благоразумие. (Ливий)

Глава 7

А потом случился ноябрь одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года — месяц, перевернувший жизни и судьбы многих британских волшебников, среди которых был и Маркус Эйвери. Исчезновение Тёмного Лорда застало всех его приближённых врасплох — и пока они пытались понять, что же им теперь делать, ауроры не теряли времени даром. Начались аресты — и одним из первых под них попал Ойген Мальсибер, зачем-то сразу признавший все выдвинутые против него обвинения.

— Дурак!