Однажды в Лютном

— спросил мужчина, резко и ловко утягивая его в один из тёмных кривых переулков, которого Эйвери прежде даже и не заметил.

— Да я… я…

— Ты-ты, — мужчина с лёгкостью швырнул его спиною об стену. От удара огонёк на кончике палочки оцепеневшего от страха Эйвери погас, и внезапно обрушившаяся на него темнота буквально ослепила его. Мужчина, тем временем, придвинулся, и Эйвери больше с ужасом, нежели с отвращением ощутил запах его дыхания, полный застарелого перегара, на редкость отвратительного табака и гнили.

— Н-не н-над-до, — плохо слушающимися губами пробормотал едва держащийся на ногах Эйвери, вдруг понимая, что все его домашние страхи были, в общем-то, ерундой — потому что как бы ни относился к нему отец, убийство сына он никогда всерьёз не рассматривал. В отличии, кажется, от его нынешнего собеседника.

— Что ты там мямлишь «не надо, не надо»? — раздражённо рявкнул мужчина. — Говори внятно, червяк! — потребовал он, ощутимо его тряхнув.

— Не надо, — снова пролепетал Эйвери, вжимаясь спиною в стену и чувствуя, что, не будучи в состоянии устоять на ватных ногах, начинает по ней сползать.

— Чего «не надо»-то? — презрительно переспросил мужчина, легонько шлёпнув его по щеке ладонью.

Удар Эйвери оглушил — никто никогда не был его по лицу.

Даже отец.

Никто.

Он судорожно втянул в себя воздух, жалобно всхлипнув — и тут же получил вторую пощёчину, а за ней сразу тычок в плечо.

— Тебя не учили отвечать старшим? — агрессивно спросил мужчина, снова толкая его в плечо. Где-то далеко в этот момент вдруг громко и отчаянно завизжала собака, но визг почти сразу же оборвался как-то неестественно внезапно и резко.

Эйвери, сжав зубы, с трудом кивнул — волосы упали ему на лицо, закрыв глаза, и он с облегчением позволил себе зажмуриться.

Никогда в жизни ему не было так страшно.

Ни разу.

За все шестнадцать прожитых лет.

— Ну же, малец, — вонючие крепкие пальцы неожиданно сжали его горло, перекрывая воздух — и Маркус вдруг понял, что вот сейчас он умрёт, на самом деле умрёт, а завтра папе доставят его грязный труп и тот только выдохнет радостно — и заведёт, наконец, себе другого наследника. И неожиданно ясно и отчётливо осознал, что не хочет такого финала — а хочет жить. — Как думаешь, — с хрипловатой издёвкой поинтересовался чудовищный незнакомец, — что надо ответить дяде, чтобы сохранить свою маленькую никчемную жизнь?

Отец всегда учил Маркуса «убей — или будь убит», и он вдруг словно услышал суровый и требовательный голос, увидел холодные, пристально глядящие на него глаза, почувствовал исходящее от Эйвери-старшего напряжённое ожидание — и два нужных слова его губы выговорили совершенно самостоятельно, безо всякого участия заполненного паникой мозга.

— Авада Кедавра! — сипло пробормотал Эйвери, чувствуя лишь, как бьётся пульс у него в висках и в стиснутом чужой рукой горле.

И даже сквозь закрытые веки увидел ярко-зелёную вспышку — а затем живое кольцо на его горле, наконец-то, разжалось, и Эйвери, жадно ловя ртом пропитанный вонью воздух, слаще которого сейчас не было ничего в целом мире, сполз по стене, плюхнувшись в холодную мягкую кучу грязи.

Какое-то время он просто дышал, по-прежнему зажмурившись и медленно пытаясь осознать, что же произошло. Приоткрыв один глаз и не увидев никого рядом, он открыл и второй — и, медленно опустив взгляд, увидел лежащего навзничь мужчину с очень удивлённым выражением на уже явно мёртвом лице. Что тот именно мёртв, Эйвери понял сразу — несмотря на то, что прежде никогда не видел вблизи покойника. Разве что на похоронах или в отцовских комнатах… но это было совсем другое.

Авада Кедавра.

Он сказал это — и у него получилось. То, чего отец добивался от него третий год — пусть и на щенках и на крысах — и что не выходило у Маркуса никогда, сейчас получилось с удивительной, почти пугающей лёгкостью. Но… что же теперь с ним будет?

Азкабан.

Его отправят навсегда в Азкабан — потому что за непростительные полагается именно это. И не имеет значения, что он даже СОВы не сдал и ему только шестнадцать — непростительное есть непросительное.

Мерлин, что же делать?

Эйвери всхлипнул и совершенно по-детски прижал правую руку ко рту, левой продолжая держать у груди свою книгу. Его трясло, но не от страха, а какого-то непонятного ему возбуждения, и он почему-то всё никак не мог оторвать взгляд от мёртвого лица, глядящего пустыми глазами куда-то вверх в жутковатом немом изумлении.

А потом услышал вдруг совсем рядом негромкое:

— Эй.

Подскочив на месте от неожиданности, Эйвери всем телом обернулся на голос и увидел стоящего в паре шагов от него широкоплечего высокого худощавого мужчину с палочкой в правой руке.

— Тихо, парень, — проговорил тот, не двигаясь с места. — Помощь нужна?