Однажды в Лютном

да что уж — говорить надо как есть: они вряд ли сумеют дружить вдвоём. Да и Снейп никогда не был тем, кто умел утешить и посочувствовать, а уж сейчас если кто-то из них и нуждался в сочувствии, то вовсе не Эйвери. И он постарался бы его дать, если бы у него был шанс — но Северус явно не желал его видеть.

— Я решил, что ты подался в бега, — посмеиваясь над самим собой, сказал Нокс. Он был заметно навеселе — или, может быть, даже пьян, и от мысли о том, что в таком его состоянии они только что парно аппарировали, Эйвери стало немного не по себе. — Но сделал это в своей неподражаемо-нелепой манере, в очередной раз выставившись на всеобщее обозрение. Тебя же в Лютном уже все знают! И с радостью аурорам сдадут, едва те назначат награду.

— Нет, — покачал головой Эйвери. — Сбегать я бы не стал.

— Что так? — кажется, искренне удивился Нокс — и Эйвери, охваченный благодарностью за пускай и непрошенную, и ненужную, но всё же мгновенно предложенную ему помощь, ответил неуместно тепло:

— Я всё равно не смогу жить в бегах… спасибо тебе, — он протянул Ноксу руку, которую тот, покачав головой, и пожал. — Меня ни в чём не обвиняют пока… и, может быть, и не будут, — проговорил он негромко и очень горько.

— Тебя, я смотрю, это не очень-то веселит, — заметил Нокс, ёжась и вздёргивая свой воротник. — Холод какой… идём, что ли, — он передёрнул плечами и предупредил: — Тут рядом, но не настолько, чтобы у тебя не было шансов ухнуть в трясину. Ступай точно след в след.

Они медленно шли по болоту — жижа чавкала под ногами, которые уходили в почву то на дюйм, то на два. Тонкие ботинки Эйвери промокли почти мгновенно, и он ощущал её всей ступнёй, особенно между пальцами, и каждый раз морщился от этого чувства. Он шёл и думал о том, зачем же Лестрейнджи так сделали. Зачем они пошли к этим Лонгботтомам? Белла твердила, конечно, что они должны что-то знать, но ведь Руди был совершенно уверен, что ни они и никакие другие ауроры ничего о Лорде не знают — зачем же они пошли? А потом Белла свела своим Круциатусом их с ума, этих ауроров, и теперь всех Лестрейнджей поймали, и Крауч ни за что не выпустит никого из них из своих рук, тем более что вместе с ними попался и его сын. О, Маркус отлично понимал Крауча-старшего, порой очень напоминающего ему его же собственного отца, и точно знал, что сына он накажет со всей доступной ему жестокостью. Зачем же они это сделали?!

— Да стой ты! — голос Нокса вернул Эйвери к реальности. Сморгнув, он увидел, что они стоят у крохотного каменного домика, дверь которого Нокс сейчас держал приоткрытой. — Заходи, — велел он.

Внутри домик ожидаемо оказался куда больше, чем снаружи, и почти весь был заставлен какими-то ящиками и коробками, но Эйвери, растерявший, кажется, в последние дни большую часть своей непосредственности и наивности, не стал задавать никаких вопросов. Сев на предложенный стул, он очень устало и грустно поглядел на Нокса и тихо сказал:

— Я просто не знал, куда пойти, а дома сидеть не мог. Один мой друг уже в Азкабане, второй, — он вздохнул, — просто очень несчастен и тоже, может быть, туда сядет… а теперь вот и третий, кто мог бы выслушать и понять… — Эйвери снова вздохнул и умолк.

— А я тебе говорил, что ты не с теми связался, — почему-то зло сказал Нокс, возясь где-то в углу. — Будешь? — спросил он, подходя к Эйвери с бутылкой мутноватой жидкости и стаканом в руках — и когда тот грустно кивнул, наполнил его почти доверху.

Глава 8

В этот раз в Азкабан Эйвери не попал: идея, высказанная Родольфусом Лестрейнджем, которой ни он сам, ни его брат, ни жена уже не сумели воспользоваться, сработала, и наложенное им товарищей Империо спасло тех от сурового приговора. Пришлось, правда, покаяться — но, как с грустной иронией думал Эйвери, чему-чему, а уж этому-то отец его научил. Так что он каялся — как и они все… почти все: так, ни Нарциссу, ни Нотта, ни МакНейра не обвиняли вообще ни в чём, и последний по-прежнему продолжал работать в Министерстве. Снейпа же, вроде бы, обвинили, однако за него вступился сам Дамблдор, и дело даже не дошло до суда, ограничившись закрытым слушаньем — так же как, впрочем, и у них четверых.

Сидя перед Визенгамотом, Эйвери чувствовал себя так, словно находился перед отцом — и сходство это лишь усилилось, когда ему начали задавать вопросы, на которые он отвечал, запинаясь и путаясь. И его растерянный и несчастный вид в кои-то веки сыграл ему на руку: даже Крауч, похоже, поверил в его невиновность и ближе к концу слушания даже спросил, не нужно ли ему принести воды. Эйвери согласился, но пить не смог и лишь пролил её на себя, но не потому, что ему было страшно — за себя он почему-то совсем не боялся. Ему было мучительно стыдно — и перед теми, кому он так нагло и откровенно врал, и перед теми, кто не стал делать этого и теперь сидел в Азкабане. Перед Лестрейнджами, особенно перед старшим из них, тем, кто был одним из авторов этой спасающей их всех мысли и чьё Империо на них обнаружили.