Однажды в Лютном

Перед его братом, который, единственный из них, по мнению Эйвери, умел своими руками творить настоящее волшебство — а теперь больше уже никогда не сделает ничего. Даже перед Долоховым, которого он всегда так боялся, и кого — единственного из них — взяли в бою, загнав, словно дичь, и который никого уже больше никогда не напугает… и ничему не научит.

И перед Ойгеном.

Эйвери не мог не представлять, как совсем недавно, буквально недели две назад, тот сидел в этом же зале, возможно, на том же кресле — но его руки и ноги были к нему прикованы, а приговор — определён, по сути, заранее. В отличие от тех, кто сидел сейчас рядом с ним, Маркус понимал, почему Мальсибер признался. Он бы тоже сознался на его месте — просто от неожиданности, растерянности и страха. И как же одиноко и жутко должно было быть ему здесь — одному перед Визенгамотом, зрителями, прессой… Его судили открыто — и очень, просто чудовищно быстро.

Эйвери вдруг ощутил гнев. На них всех, тех, кто вот-вот встанет, произнесёт очередную покаянную фразу — и выйдет отсюда, и пойдёт домой, и будет жить дальше… Почему они ни разу даже не обсуждали возможность ареста? Не с Лордом, конечно, но просто между собой — почему? Почему никому из них даже в голову не приходило, что однажды кто-то из них может попасться? А ведь аресты случались — и смерти бывали тоже… Он вспомнил Розье — яркого, насмешливого, весёлого… и пугающе жестокого, убивающего всегда так легко и кроваво, что даже видавший виды Долохов морщился и порой его тормозил — и Уилкиса, замкнутого, порывистого и ненавидящего своё старинное имя так, как ненавидят самых страшных врагов и приучившего даже учителей звать его Майклом, но так и не сумевшего добиться того же от своих родителей. Почему же даже их гибель не заставила их задуматься о собственной уязвимости? Почему, почему они не придумали то, что сейчас их спасало, заранее?

Может быть, тогда и Ойген сейчас бы был с ними…

После заседания Визенгамота Малфой подошёл к Эйвери и, положив руку ему на плечо, велел — не предложил, а именно что велел:

— Идём к нам.

— Спасибо, — сказал Эйвери. — Но я… я потом. Потом приду.

— И потом тоже, — кивнул Малфой, беря его под руку и ведя к лифтам. — Нас так мало осталось, — сказал он вдруг тихо и с совсем непохожей на него искренностью. — Я не хочу, чтобы мы растеряли друг друга, Эйв.

— Да я, — замялся он, не зная, как необидно ему объяснить, что те, кого бы он хотел сейчас видеть, ему недоступны, а больше ничьё общество ему совсем не нужно сейчас.

— Я понимаю, что ты предпочёл бы, чтобы на моём месте был другой человек, — сказал Люциус, останавливаясь и серьёзно глядя ему в глаза. — Я не пытаюсь никого из них заменить — но со мной тоже можно общаться, — он попытался улыбнуться, но вышло у него плохо. — Пойдём к нам, пожалуйста, — попросил он. — Нарцисса сходит с ума… и мы оба с ней хотим тебя видеть.

— Я не могу, — помотал головой Эйвери. — Не могу, правда… я не хочу поругаться, — честно признался он, прямо на него глядя. — Но мы поссоримся, если я сейчас к вам пойду?

— Почему? — как ни странно, не слишком-то удивлённо спросил Малфой.

— Потому что я злюсь, — честно признался Эйвери. — На тебя, в частности — за то, что вы придумали это только сейчас. На себя — за то, что вообще никогда о подобном не думал. На всех нас… тех, кто остался, — он сжал кулаки. — Мы здесь — а они там, и, — его голос дрогнул, — Ойген там, и это навсегда, понимаешь?

— Ещё как, — едва слышно ответил Люциус, и его серые глаза вдруг потемнели, и в них мелькнуло то, чего Маркус никак не думал там когда-то увидеть: так хорошо ему знакомое на собственном примере чувство вины.

И вдруг подумал, что ведь у него-то есть собственное убежище, такое неожиданное и от того совершенно ненаходимое — кажется, у единственного. И он даже слова не сказал никому о нём — даже Северусу…

А ведь он не знал тогда, что за того вступится Дамблдор.

Маркус вдруг почувствовал, что устал — настолько устал, что у него больше нет сил идти и теперь уже сам обессиленно схватился за руку так всё и удерживающего его за локоть Малфоя. Тот подхватил его и, оглянувшись, махнул держащимся слегка поодаль Крэббу и Гойлу, и когда они подошли, и кто-то из них — Эйвери даже не понял, кто именно — уверенно взял его под руку с другой стороны, Малфой практически приказал:

— Всё, домой. Все идём сейчас к нам.

Вот так началась его взрослая жизнь — именно в этот день, в день суда, который вместо Азкабана закончился в Малфой-мэноре, который со временем стал практически его вторым домом. Ожидание обвинения и это слушанье сблизило его с их хозяевами, и из обычных то ли приятелей, то ли боевых товарищей они постепенно превратились то ли в друзей, то ли в родственников.

И жизнь, вроде бы, постепенно наладилась — и всё же теперь всё было совсем по-другому.