Фандом: Ориджиналы. Работа одного — убивать или спасать жизни, в зависимости от желаний заказчика. Работа другого — убивать или спасать жизни… В зависимости от того, насколько еще теплится эта жизнь в спасаемых. И обоим слишком сложно делать эту работу в одиночестве.
Добавить в моё избранное
507 мин, 40 сек 15499
Кто-то из наемников приволок им кувшин с настоем, посмеивался гулко, басовито. Айтир отвернулся, глядя в огонь и неосознанно поглаживая пальцами туго натянутую кожу барабана.
Сноп искр в черное небо — подбросили дров, ветер взметнул хлопья сажи, унес куда-то. Теплая ладошка коснулась руки.
— Учитель, — это Мелисса подсела сбоку, заглянула в глаза. — А у некромантов Темная ночь — она какая?
Айтир задумался. Вопрос был не праздный, действительно, разные маги ощущали Темную и Светлую ночи по-своему, в зависимости от предрасположенности и силы. Потом оглянулся: остальные ученики тоже подобрались ближе, в любопытных глазах мерцали отблески огня.
— Темная ночь, ночь перед зимой, когда мир засыпает… — почти нараспев произнес Айтир. — Миру страшно в эту ночь. Мир не хочет засыпать, он не понимает, он боится. Мир думает, что умирает…
Слова падали, будто искры, гасли, оставляя после себя память.
— Просыпаться, оживать — радостно. По весне, в Светлую ночь, миру хорошо и уютно. Мир готов к новой жизни, вспоминает, как это — бодрствовать и быть. Но в Темную ночь тревожно всем: и зверям, и людям. «Смерть все ближе», — шепчет испуганный мир. «Я умираю!» — кричит он, страшась полуночи.«Помогите!» — умоляет, просит, зовет всех, кто может слышать.
Пальцы уже не просто касались барабана, они жили своей жизнью. Отстукивали какую-то мелодию, ритм — непонятный, но набирающий силу.
— Мы есть смерть. Мы — слышим. Мы можем облегчить, успокоить, прогнать кошмары… Дать уснуть! — резкий удар, и ритм наконец выстроился, зазвучал в полную силу.
Неуверенно ухнул бубен, Арна, наклонив голову, прислушивалась к музыке, полуприкрыв глаза, будто завороженная. Иви тоже отставила кувшин, взялась за смычок, небрежным взмахом прогоняя топтавшегося рядом ухажера. Струны дрогнули, она играла наугад, подбирая нужные звуки, нужные интонации, отбивая ногой такт, который все усложнялся и усложнялся, оставаясь при этом странно простым.
Айтир распахнул глаза: два бельма, два белесых фонаря. Сила плескала, сила искала выхода, и ритм взлетал все выше и выше, заставляя дышать в такт, срывая сердце со спокойного боя. Раскачивалась из стороны в сторону Мелисса, шептал что-то неслышное себе под нос Кортис. Сжимал кулаки Клим, кивал Рауль. Движения становились все слаженней и слаженней, пока все четверо вдруг не поднялись на ноги, не шагнули к костру, как одно целое. Глаза учеников мягко светились, так же, как и у их учителя. И тонко-тонко, пробуя голос, запел Дьюки.
Это не было песней в прямом смысле слова, голос мальчишки просто вплетался в мелодию, звенел, дрожал, срывался и снова набирал силу. И это тоже было частью целого, и двигались, танцуя странный танец, четверо у огня. Взмахи рук — все быстрее и быстрее, по кругу, то расходясь, то снова сдвигаясь к невидимому центру. Они будто вычерчивали ступнями что-то на утоптанной земле, один рисунок на всех, невидимый и неосязаемый.
А ритм все нарастал, нарастал, нарастал. Танец превратился в безумную пляску, голос элементаля бил по ушам, задыхались струны, бубен ударял громко и не в такт — или у него был свой, иной такт? Мелодия будто смялась, превращаясь в какофонию звуков, срываясь в безумное крещендо, в кошмарный сон, от которого не убежать, не очнуться; и накатывает волнами стылый холод, горит белый огонь, чернеет вода в глубоком омуте, шелестит песок, тянутся, дрожат нити паутины, медленно-медленно кружит над землей поземка…
И все внезапно стихло. Замерло. Спина к спине, вытянув руки, стояли ученики. Молчал элементаль. Молчали инструменты. Только барабан под руками Айтира гудел негромко и ровно, затихая, затухая, будто стучало огромное, нечеловеческое сердце.
Бам-м-м… Бам-м-м… Бам-м-м…
Он засыпал, этот великан, и звук постепенно таял в ночной тишине. А потом смолк и он, растворившись, затихнув. Уснув.
Что-то лопнуло, отпустило, позволив со всхлипами втянуть студеный воздух, чистый, свежий, от которого как будто вымело всю тревожность и предчувствие скорой беды, оставив только эту прозрачную чистоту. И собравшиеся вокруг костра люди дышали, пили ночную темноту, постепенно приходя в себя. Охнула, шлепнувшись на землю Мелисса, рядом так же попадали остальные ученики, моргая и глядя вокруг круглыми глазами, не понимая, что они здесь делают. Заплакала, разминая сведенную судорогой руку Иви, выронив смычок. Поднялся Айтир, качнувшись, будто пьяный. Барабан покатился по земле, остановился у чьих-то ног, но он этого даже не заметил, развернулся, шагнул прочь и канул в темноту.
Он еще был не здесь, жил там, в другом восприятии. Видел, как облегченно шелестит песок, продолжая свой путь по расчищенным, освобожденным от скопившегося с той весны мусора каналам, ощущал, как мерно пульсирует привычная воронка элементаля, сытая, довольная, делящаяся впечатлениями.
Глазами Дьюки он видел, как хорошо стало миру на несколько дней пути вокруг.
Сноп искр в черное небо — подбросили дров, ветер взметнул хлопья сажи, унес куда-то. Теплая ладошка коснулась руки.
— Учитель, — это Мелисса подсела сбоку, заглянула в глаза. — А у некромантов Темная ночь — она какая?
Айтир задумался. Вопрос был не праздный, действительно, разные маги ощущали Темную и Светлую ночи по-своему, в зависимости от предрасположенности и силы. Потом оглянулся: остальные ученики тоже подобрались ближе, в любопытных глазах мерцали отблески огня.
— Темная ночь, ночь перед зимой, когда мир засыпает… — почти нараспев произнес Айтир. — Миру страшно в эту ночь. Мир не хочет засыпать, он не понимает, он боится. Мир думает, что умирает…
Слова падали, будто искры, гасли, оставляя после себя память.
— Просыпаться, оживать — радостно. По весне, в Светлую ночь, миру хорошо и уютно. Мир готов к новой жизни, вспоминает, как это — бодрствовать и быть. Но в Темную ночь тревожно всем: и зверям, и людям. «Смерть все ближе», — шепчет испуганный мир. «Я умираю!» — кричит он, страшась полуночи.«Помогите!» — умоляет, просит, зовет всех, кто может слышать.
Пальцы уже не просто касались барабана, они жили своей жизнью. Отстукивали какую-то мелодию, ритм — непонятный, но набирающий силу.
— Мы есть смерть. Мы — слышим. Мы можем облегчить, успокоить, прогнать кошмары… Дать уснуть! — резкий удар, и ритм наконец выстроился, зазвучал в полную силу.
Неуверенно ухнул бубен, Арна, наклонив голову, прислушивалась к музыке, полуприкрыв глаза, будто завороженная. Иви тоже отставила кувшин, взялась за смычок, небрежным взмахом прогоняя топтавшегося рядом ухажера. Струны дрогнули, она играла наугад, подбирая нужные звуки, нужные интонации, отбивая ногой такт, который все усложнялся и усложнялся, оставаясь при этом странно простым.
Айтир распахнул глаза: два бельма, два белесых фонаря. Сила плескала, сила искала выхода, и ритм взлетал все выше и выше, заставляя дышать в такт, срывая сердце со спокойного боя. Раскачивалась из стороны в сторону Мелисса, шептал что-то неслышное себе под нос Кортис. Сжимал кулаки Клим, кивал Рауль. Движения становились все слаженней и слаженней, пока все четверо вдруг не поднялись на ноги, не шагнули к костру, как одно целое. Глаза учеников мягко светились, так же, как и у их учителя. И тонко-тонко, пробуя голос, запел Дьюки.
Это не было песней в прямом смысле слова, голос мальчишки просто вплетался в мелодию, звенел, дрожал, срывался и снова набирал силу. И это тоже было частью целого, и двигались, танцуя странный танец, четверо у огня. Взмахи рук — все быстрее и быстрее, по кругу, то расходясь, то снова сдвигаясь к невидимому центру. Они будто вычерчивали ступнями что-то на утоптанной земле, один рисунок на всех, невидимый и неосязаемый.
А ритм все нарастал, нарастал, нарастал. Танец превратился в безумную пляску, голос элементаля бил по ушам, задыхались струны, бубен ударял громко и не в такт — или у него был свой, иной такт? Мелодия будто смялась, превращаясь в какофонию звуков, срываясь в безумное крещендо, в кошмарный сон, от которого не убежать, не очнуться; и накатывает волнами стылый холод, горит белый огонь, чернеет вода в глубоком омуте, шелестит песок, тянутся, дрожат нити паутины, медленно-медленно кружит над землей поземка…
И все внезапно стихло. Замерло. Спина к спине, вытянув руки, стояли ученики. Молчал элементаль. Молчали инструменты. Только барабан под руками Айтира гудел негромко и ровно, затихая, затухая, будто стучало огромное, нечеловеческое сердце.
Бам-м-м… Бам-м-м… Бам-м-м…
Он засыпал, этот великан, и звук постепенно таял в ночной тишине. А потом смолк и он, растворившись, затихнув. Уснув.
Что-то лопнуло, отпустило, позволив со всхлипами втянуть студеный воздух, чистый, свежий, от которого как будто вымело всю тревожность и предчувствие скорой беды, оставив только эту прозрачную чистоту. И собравшиеся вокруг костра люди дышали, пили ночную темноту, постепенно приходя в себя. Охнула, шлепнувшись на землю Мелисса, рядом так же попадали остальные ученики, моргая и глядя вокруг круглыми глазами, не понимая, что они здесь делают. Заплакала, разминая сведенную судорогой руку Иви, выронив смычок. Поднялся Айтир, качнувшись, будто пьяный. Барабан покатился по земле, остановился у чьих-то ног, но он этого даже не заметил, развернулся, шагнул прочь и канул в темноту.
Он еще был не здесь, жил там, в другом восприятии. Видел, как облегченно шелестит песок, продолжая свой путь по расчищенным, освобожденным от скопившегося с той весны мусора каналам, ощущал, как мерно пульсирует привычная воронка элементаля, сытая, довольная, делящаяся впечатлениями.
Глазами Дьюки он видел, как хорошо стало миру на несколько дней пути вокруг.
Страница 126 из 139
