Фандом: Ориджиналы. Работа одного — убивать или спасать жизни, в зависимости от желаний заказчика. Работа другого — убивать или спасать жизни… В зависимости от того, насколько еще теплится эта жизнь в спасаемых. И обоим слишком сложно делать эту работу в одиночестве.
Добавить в моё избранное
507 мин, 40 сек 15394
— Прошу, дыши спокойнее. Давай, меня вернул с того света, себя тоже верни теперь.
Он несколько раз повторял одни и те же фразы, словно читая заклинание.
«Малта, очень надеюсь, что у тебя найдется средство от этого».
Та гремела чем-то, звенела склянками, ругалась вполголоса на затерявшееся зелье, которое вчера же доставала и на мертвяков. Только Айтир мертвяком больше не был.
Боль никак не желала отпускать его, вгрызалась все сильнее. Боль, делающая живым — и одновременно заставляющая рассудок корчиться, не в силах справиться со всем навалившимся разом. Потерять бы сейчас сознание, нырнуть в темноту и пустоту… Ухо отозвалось такой мучительной резью, будто на него кислотой плеснули. Пальцы путались в чем-то, никак не могли дотянуться, и Айтир дергался, пытаясь освободить руки, не осознавая, что сам же их сжал.
Ощущение живого рядом накатило особенно остро. Живого, коснувшегося его, глупого живого, доверчивого… Живое сердце в какой-то момент забилось прямо под ладонями, и в голову пришла безумная мысль: может быть, если остановить его, вырвать, убить — боль уйдет? Просто маленький кусочек смерти, горсть песка…
Пальцы сжались, царапнув рубаху, и снова распрямились: до рассудка начало доходить, что шум рядом — это не просто шум, а звуки речи. Обращенной к нему речи. «Ильмаре» — набор звуков, сложившийся в образ знакомого живого.
В нос неожиданно ударил сладковато-приторный запах, к лицу прижалась шершавая ткань. Айтир невольно глубоко вздохнул, пытаясь сбросить её: прикосновение принесло еще порцию муки. И одновременно отдалило её. Сладковатый запах постепенно вытеснял все остальные ощущения, даже боль улеглась, унялась, укладываясь во вполне терпимые рамки. Только ухо, которому второй раз досталось от крысиных зубов, болело всерьез, но это было такой мелочью…
Тряпку убрали, когда он окончательно обмяк, успокоившись. И по голове погладили — или просто повернули, чтобы взглянуть на ухо? Айтир не понял, и сопротивляться не стал.
— Н-да, эдак еще разок — и он сможет серьгу носить, — раздался смутно знакомый голос. — Одну, но большую!
Память возвращалась медленно, толчками, будто протискивалась через узкое отверстие, в которое не могла пролезть вся разом. Тюрьма, несбывшаяся казнь, спасение, Ильмаре, ребенок, снова тюрьма и умирающий город, ритуал, понимание — его хотят пленить. Безумная круговерть: бой, поднятые кони, скачка, пожирающая расстояние, отдаляющая от преследователей. Сколько они отмахали за день? Три обычных дневных конных перехода? Четыре? Айтир попытался прикинуть, как далеко от города, где он попался, до затерянной в лесах деревушки — это было уже соседнее королевство, причем далеко не граница — и снова застонал.
На него обрушились воспоминания о бытии мертвецом.
В себя он пришел, осознав, что шепчет, повторив, кажется уже несколько раз: «Проклятье». Ну да, проклятье же, как оно есть! Проклятая собственная дурь! Настолько выложиться, что не просто баланс потерял — потерял его настолько, что себя забыл.
Уха коснулось что-то влажное, ранку защипало, и Айтир поморщился. Боль наконец ушла, пока он ел себя поедом. Не до конца, конечно — какой тут до конца, когда так себя загонял. Хорошо еще, даже в мертвом виде хватило здравого смысла не перенапрягать и без того едва слушавшиеся мышцы. Что было бы, перенапрягись — неизвестно. Порвал бы — и? Калека. Такому никакой лекарь не возьмется помогать, разве что добьет из жалости. Хотя рука все равно болела: еще бы, толкнуть запертую дверь так, что засов с хрустом из креплений вылетел. В обычном состоянии повторить подобное просто не смог бы.
— Только не убивай меня снова, — попросил он и закашлялся, открывая глаза.
Склонившаяся над ним Малта выразительно подняла бровь — почему-то этот жест у нее получался изящней, чем у какой аристократки чистейших кровей. И выражал куда как больше.
— Починю я тебе дверь, — твердо пообещал Айтир. — Как смогу — сразу починю!
— Все, ожил, — заключила Малта, убирая смоченную лечебным настоем тряпицу от прокушенного уха, и почти ласково постучала согнутым пальцем по лбу Айтира. — Такую дурь только живые несут, мертвяки не умеют.
Невольно улыбнувшись в ответ, Айтир поискал взглядом Ильмаре. Должен быть где-то рядом, держал же только что. Значит — живой, не истек кровью там, в лесу.
Тот сидел у очага, прижимаясь виском к теплой кладке. Плечо ныло, он успел разбередить его и замерзнуть, из-под половиц ощутимо тянуло холодом. Не сказать, что он переживал за Айтира, но… Но волновался. И даже не в те моменты, когда некромант лежал в практически безжизненном состоянии, а когда изводился от боли. Ильмаре не мог представить, что тот чувствовал, но догадывался, что обезглавливание было бы куда приятней.
— Ильмаре?
Поднявшись с уютного места возле огня, Ильмаре медленно подошел к Айтиру и, улыбнувшись, присел рядом с ним.
Он несколько раз повторял одни и те же фразы, словно читая заклинание.
«Малта, очень надеюсь, что у тебя найдется средство от этого».
Та гремела чем-то, звенела склянками, ругалась вполголоса на затерявшееся зелье, которое вчера же доставала и на мертвяков. Только Айтир мертвяком больше не был.
Боль никак не желала отпускать его, вгрызалась все сильнее. Боль, делающая живым — и одновременно заставляющая рассудок корчиться, не в силах справиться со всем навалившимся разом. Потерять бы сейчас сознание, нырнуть в темноту и пустоту… Ухо отозвалось такой мучительной резью, будто на него кислотой плеснули. Пальцы путались в чем-то, никак не могли дотянуться, и Айтир дергался, пытаясь освободить руки, не осознавая, что сам же их сжал.
Ощущение живого рядом накатило особенно остро. Живого, коснувшегося его, глупого живого, доверчивого… Живое сердце в какой-то момент забилось прямо под ладонями, и в голову пришла безумная мысль: может быть, если остановить его, вырвать, убить — боль уйдет? Просто маленький кусочек смерти, горсть песка…
Пальцы сжались, царапнув рубаху, и снова распрямились: до рассудка начало доходить, что шум рядом — это не просто шум, а звуки речи. Обращенной к нему речи. «Ильмаре» — набор звуков, сложившийся в образ знакомого живого.
В нос неожиданно ударил сладковато-приторный запах, к лицу прижалась шершавая ткань. Айтир невольно глубоко вздохнул, пытаясь сбросить её: прикосновение принесло еще порцию муки. И одновременно отдалило её. Сладковатый запах постепенно вытеснял все остальные ощущения, даже боль улеглась, унялась, укладываясь во вполне терпимые рамки. Только ухо, которому второй раз досталось от крысиных зубов, болело всерьез, но это было такой мелочью…
Тряпку убрали, когда он окончательно обмяк, успокоившись. И по голове погладили — или просто повернули, чтобы взглянуть на ухо? Айтир не понял, и сопротивляться не стал.
— Н-да, эдак еще разок — и он сможет серьгу носить, — раздался смутно знакомый голос. — Одну, но большую!
Память возвращалась медленно, толчками, будто протискивалась через узкое отверстие, в которое не могла пролезть вся разом. Тюрьма, несбывшаяся казнь, спасение, Ильмаре, ребенок, снова тюрьма и умирающий город, ритуал, понимание — его хотят пленить. Безумная круговерть: бой, поднятые кони, скачка, пожирающая расстояние, отдаляющая от преследователей. Сколько они отмахали за день? Три обычных дневных конных перехода? Четыре? Айтир попытался прикинуть, как далеко от города, где он попался, до затерянной в лесах деревушки — это было уже соседнее королевство, причем далеко не граница — и снова застонал.
На него обрушились воспоминания о бытии мертвецом.
В себя он пришел, осознав, что шепчет, повторив, кажется уже несколько раз: «Проклятье». Ну да, проклятье же, как оно есть! Проклятая собственная дурь! Настолько выложиться, что не просто баланс потерял — потерял его настолько, что себя забыл.
Уха коснулось что-то влажное, ранку защипало, и Айтир поморщился. Боль наконец ушла, пока он ел себя поедом. Не до конца, конечно — какой тут до конца, когда так себя загонял. Хорошо еще, даже в мертвом виде хватило здравого смысла не перенапрягать и без того едва слушавшиеся мышцы. Что было бы, перенапрягись — неизвестно. Порвал бы — и? Калека. Такому никакой лекарь не возьмется помогать, разве что добьет из жалости. Хотя рука все равно болела: еще бы, толкнуть запертую дверь так, что засов с хрустом из креплений вылетел. В обычном состоянии повторить подобное просто не смог бы.
— Только не убивай меня снова, — попросил он и закашлялся, открывая глаза.
Склонившаяся над ним Малта выразительно подняла бровь — почему-то этот жест у нее получался изящней, чем у какой аристократки чистейших кровей. И выражал куда как больше.
— Починю я тебе дверь, — твердо пообещал Айтир. — Как смогу — сразу починю!
— Все, ожил, — заключила Малта, убирая смоченную лечебным настоем тряпицу от прокушенного уха, и почти ласково постучала согнутым пальцем по лбу Айтира. — Такую дурь только живые несут, мертвяки не умеют.
Невольно улыбнувшись в ответ, Айтир поискал взглядом Ильмаре. Должен быть где-то рядом, держал же только что. Значит — живой, не истек кровью там, в лесу.
Тот сидел у очага, прижимаясь виском к теплой кладке. Плечо ныло, он успел разбередить его и замерзнуть, из-под половиц ощутимо тянуло холодом. Не сказать, что он переживал за Айтира, но… Но волновался. И даже не в те моменты, когда некромант лежал в практически безжизненном состоянии, а когда изводился от боли. Ильмаре не мог представить, что тот чувствовал, но догадывался, что обезглавливание было бы куда приятней.
— Ильмаре?
Поднявшись с уютного места возле огня, Ильмаре медленно подошел к Айтиру и, улыбнувшись, присел рядом с ним.
Страница 29 из 139
