Фандом: Доктор Хаус. Две встречи, два варианта.
Добавить в моё избранное
5 мин, 58 сек 14688
Да. Тебе видится автобус.
«А тебе видится что-то другое?» — хочет он спросить, но не решается. Что-то хотел он сказать ей, что-то долго и мучительно… а, вот -
— Я должен был умереть, — говорит он.
Она поднимает бровь.
— Это почему же?
— Ну потому что… — говорит он, мучительно подбирая слова. — Потому что молодые и любящие должны жить. А старые, одинокие, никому не нужные инвалиды — умирать.
— Не тебе это решать, — прерывает она.
Он смотрит на нее, ожидая объяснения.
— Каждый получает свою порцию страданий, — говорит она. — Кому-то — разлука с любовью, смерть в муках, кому-то — жизнь в одиночестве. Не нам выбирать.
— Я вот ещё что хотел спросить… — говорит он, снова мучительно подбирая слова. — Значит… вот это все существует, да? Я хочу сказать, вот этот мир, где одному видится автобус, а другому что-то другое? То есть это не в моей голове, ты ведь существуешь отдельно от меня и… знаешь про этот мир то, чего я не знаю?
Она молча чуть улыбается. «Видишь сам».
Он смотрит на нее: «Ну так скажи мне! Объясни мне, что знаешь, моя любовь! Скажи мне все, что ты теперь знаешь, моя маленькая! моя Ева, которая из ребра! Ты теперь знаешь все, так объясни мне, что это значит!»
Она качает головой.
— Иди-ка ты лучше отсюда.
— Почему? — спрашивает он, униженный, посрамленный в своих лучших чувствах.
— Видишь ли, — говорит Стерва, — так узнать это невозможно. Ты не почувствуешь то, что хочешь узнать. Надо пройти весь свой путь, пройти смертные муки — чтобы увидеть, понять. Иначе — это всё равно что незаконно.
— Окэй, — говорит он через паузу, поразмыслив, — уговорила. Объяснения принимаются. Тогда я пошёл.
— Иди, — говорит она.
Он подбирает трость и идет через весь автобус, но на полпути останавливается.
Нет!
Он почти бегом бежит назад, благо здесь это нетрудно, — преодолевает путь и останавливается перед ней. Она по-прежнему сидит на своём сиденье.
— Нет, подожди… — говорит он, задыхаясь (мысленно, не физически). — Значит, если есть эта сила, которая всем правит… То зачем-то я здесь оказался, пусть и незаконным образом. Что-то я должен здесь узнать — что?
Она улыбается ему и открывает…
Как это объяснить? Как будто, ничего не делая, каким-то мысленным, душевным действием открыла ему невидимую заслонку — не обо всем мире, о себе одной — и он увидел всю её жизнь, всю её живую душу изнутри — не событиями, а чувствами — невидимыми, едва намеченными контурами происшедших событий. Боже мой, как может быть в одном человеке столько живого страдания? Как может быть в другом человеке столько страдания. Как может в женщине…
Ошеломленный, потрясённый, он стоит перед ней — и долго, долго потом, выйдя из комы, всю жизнь будет помнить, как почувствовал это. (Впрочем, может быть, и не будет, но иногда, смутными отголосками памяти, едва намеченными, будет чувствовать, как потоком света впечаталась в него её душа, как алым цветком расцвела в нем её рана).
Может, будет помнить это у постели Джеймса, может, будет помнить, когда уйдет Кадди. Когда будут уходить все — близкие и неблизкие — люди.
Может быть — смутным, неосознанным чувством.
«А тебе видится что-то другое?» — хочет он спросить, но не решается. Что-то хотел он сказать ей, что-то долго и мучительно… а, вот -
— Я должен был умереть, — говорит он.
Она поднимает бровь.
— Это почему же?
— Ну потому что… — говорит он, мучительно подбирая слова. — Потому что молодые и любящие должны жить. А старые, одинокие, никому не нужные инвалиды — умирать.
— Не тебе это решать, — прерывает она.
Он смотрит на нее, ожидая объяснения.
— Каждый получает свою порцию страданий, — говорит она. — Кому-то — разлука с любовью, смерть в муках, кому-то — жизнь в одиночестве. Не нам выбирать.
— Я вот ещё что хотел спросить… — говорит он, снова мучительно подбирая слова. — Значит… вот это все существует, да? Я хочу сказать, вот этот мир, где одному видится автобус, а другому что-то другое? То есть это не в моей голове, ты ведь существуешь отдельно от меня и… знаешь про этот мир то, чего я не знаю?
Она молча чуть улыбается. «Видишь сам».
Он смотрит на нее: «Ну так скажи мне! Объясни мне, что знаешь, моя любовь! Скажи мне все, что ты теперь знаешь, моя маленькая! моя Ева, которая из ребра! Ты теперь знаешь все, так объясни мне, что это значит!»
Она качает головой.
— Иди-ка ты лучше отсюда.
— Почему? — спрашивает он, униженный, посрамленный в своих лучших чувствах.
— Видишь ли, — говорит Стерва, — так узнать это невозможно. Ты не почувствуешь то, что хочешь узнать. Надо пройти весь свой путь, пройти смертные муки — чтобы увидеть, понять. Иначе — это всё равно что незаконно.
— Окэй, — говорит он через паузу, поразмыслив, — уговорила. Объяснения принимаются. Тогда я пошёл.
— Иди, — говорит она.
Он подбирает трость и идет через весь автобус, но на полпути останавливается.
Нет!
Он почти бегом бежит назад, благо здесь это нетрудно, — преодолевает путь и останавливается перед ней. Она по-прежнему сидит на своём сиденье.
— Нет, подожди… — говорит он, задыхаясь (мысленно, не физически). — Значит, если есть эта сила, которая всем правит… То зачем-то я здесь оказался, пусть и незаконным образом. Что-то я должен здесь узнать — что?
Она улыбается ему и открывает…
Как это объяснить? Как будто, ничего не делая, каким-то мысленным, душевным действием открыла ему невидимую заслонку — не обо всем мире, о себе одной — и он увидел всю её жизнь, всю её живую душу изнутри — не событиями, а чувствами — невидимыми, едва намеченными контурами происшедших событий. Боже мой, как может быть в одном человеке столько живого страдания? Как может быть в другом человеке столько страдания. Как может в женщине…
Ошеломленный, потрясённый, он стоит перед ней — и долго, долго потом, выйдя из комы, всю жизнь будет помнить, как почувствовал это. (Впрочем, может быть, и не будет, но иногда, смутными отголосками памяти, едва намеченными, будет чувствовать, как потоком света впечаталась в него её душа, как алым цветком расцвела в нем её рана).
Может, будет помнить это у постели Джеймса, может, будет помнить, когда уйдет Кадди. Когда будут уходить все — близкие и неблизкие — люди.
Может быть — смутным, неосознанным чувством.
Страница 2 из 2
