Фандом: Гарри Поттер. Снейп отчего-то вспомнил то нелепое поверье, которое было популярно во время его учебы. Считалось, что по сердцевине палочки можно было определить темперамент волшебника. И те, у кого начинка из пера феникса, в сексе, как фениксы: быстро восстанавливаются и могут много раз за ночь.
Добавить в моё избранное
82 мин, 15 сек 19446
Совсем, никак и никогда.
Впрочем, как с этим всем справиться, он нашел уже давно — мастурбация. И хотя заниматься ею приходилось часто, ведь особенность его физиологии требовала основательного подхода и большой продолжительности во времени (то есть быстрое «погонять шкурку» в ванной не годилось), она хорошо помогала. И не нужно было позориться и искать мужиков, под которых лечь; не нужно было объяснять женщине, что страпон — это обязательная часть их отношений. Просто немного приватности, самолично сваренная смазка и чудеса трансфигурации. Северусу этого было достаточно в течение многих лет. И он собрался так прожить остаток жизни, никого не посвящая. Это было личное, интимное. Но пришел Поттер и растоптал все эдельвейсы.
На самом деле, тут была еще и вина Люциуса, но Снейп так привык во всем винить Поттера, что старого и скользкого друга считал почти непричастным. Так вот, в тот роковой вечер на Малфоя что-то нашло. То ли выпил он чересчур много, то ли звезды сошлись не так, что завел он старую шарманку о том, что Северусу надо кого-то найти. Что молод он еще, чтобы хоронить себя в замке, что темперамент у него ого-го, что не так уж он и некрасив, что женщины есть понимающие, если уж совсем мужика не хочется, и еще много чего говорил. Хотя нет, не говорил, он нудел, как дракклов москит, все не затыкался и не затыкался. Снейп тогда тоже был под влиянием этих самых звезд, с самоконтролем у него было плохо, злился он страшно, зубами скрипел, кулаки сжимал, даже залпом осушил бокал огневиски — Малфой не заткнулся. Наконец, терпение истончилось, и Северус вскочил на ноги и в сердцах воскликнул: «ДА КАКАЯ МНЕ БАБА, ЕСЛИ Я БЕЗ ЧЛЕНА В ЗАДНИЦЕ КОНЧИТЬ НЕ МОГУ?!» Выкрикнул и глаза поднял. А там дверь нараспашку, и в проеме Поттер стоит, еле в этом проеме помещается — вымахал, зараза, после извлечения хоркрукса, таким массивным стал, что невольно вопросом задаешься, а не было ли в его предках орков? Снейп сразу замолчал, а на его лбу выступила испарина — меньше всего на свете он хотел, чтобы этот недоаврор-полупреподаватель слышал об интимных проблемах самого директора Хогвартса. Хватило Снейпа только на вздернутую бровь, мол, что уставился? А Поттер… нет, не усмехнулся, не устыдился, не ляпнул что-то дурацкое, не пытался издеваться, он просто смотрел. Тяжелым таким, мужским взглядом. От которого Снейпу становилось душно, а в желудке бабочки запорхали, как у какой-то первокурсницы, а еще яйца звенели, что казалось, будто этот звон и на Астрономической башне сейчас слышно. На короткий миг даже показалось, что проклятый Поттер его хочет — так челюсть свою квадратную сжал, что желваки заиграли. И веяло от него чем-то опасно-притягательным, тем, отчего губы пересыхали, хотелось их облизать или еще лучше прикусить. Поттер же длинно выдохнул, словно делал попытку взять себя в руки, и изрек, как ни в чем не бывало:
— О, директор, я вижу, вы заняты. Пожалуй, зайду позже.
И захлопнул за собой дверь. Люциус смеялся, пока Снейп не выдержал и пнул ножку кресла, на котором сидел веселящийся друг. Тот подскочил, клацнув челюстью, и понятливо заткнулся.
Но в тот роковой вечер Снейп еще не понял, что эдельвейсы растоптаны. После него Северус даже притворялся, что ничего не изменилось, что в его жизни все по-прежнему. Продолжался этот обман ровно до первой встречи с Поттером. Он ничего не сказал, только поздоровался в своей нагловатой манере и снова заклеймил своим взглядом. Именно заклеймил, уж в таком Северус разбирался, ведь до сих пор носил уродливую, уже почти стершуюся отметину на предплечье. И тело Снейпа радостно на это отозвалось душной волной возбуждения, от которой он едва не пошатнулся. Но все же удержался и даже гордо сделал вид, что не заметил того, как на него смотрел Герой Всея Британии. Северус считал, что с ситуацией справился с честью.
А потом, вечером, когда пришло время обычного сеанса самоудовлетворения, все пошло фестралу под хвост.
Снейп трансфигурировал зеркало, большое, в полный рост. Подошел к нему, оглядел свое отражение с ног до головы, и не нашел ничего нового — он был все той же некрасивой крючконосой летучей мышью. Но, может, если снять одежду, то будет лучше? Снейп разделся, сложив все свои многослойные одеяния аккуратной стопочкой, и снова вернулся к зеркалу. Увиденное заставило скривиться. Если бы настоящих летучих мышей можно было раздеть, то выглядели бы они именно так: не просто худыми, а костлявыми, бледными едва ли не до синевы, да еще и безволосыми.
К очередному подарку от чистокровного рода матери Снейп отнесся куда равнодушнее, чем к своей невозможности кончить без стимуляции простаты. Отсутствие волос на теле было даже удобным — не нужно было бриться. Волосы у Северуса росли только на голове, исключая подбородок. Из-за отсутствия какого-либо волосяного покрова в других местах, на ногах, например, или в паху его кожа выглядела обнаженной до неприличия, выпячивая свои несовершенства.
Впрочем, как с этим всем справиться, он нашел уже давно — мастурбация. И хотя заниматься ею приходилось часто, ведь особенность его физиологии требовала основательного подхода и большой продолжительности во времени (то есть быстрое «погонять шкурку» в ванной не годилось), она хорошо помогала. И не нужно было позориться и искать мужиков, под которых лечь; не нужно было объяснять женщине, что страпон — это обязательная часть их отношений. Просто немного приватности, самолично сваренная смазка и чудеса трансфигурации. Северусу этого было достаточно в течение многих лет. И он собрался так прожить остаток жизни, никого не посвящая. Это было личное, интимное. Но пришел Поттер и растоптал все эдельвейсы.
На самом деле, тут была еще и вина Люциуса, но Снейп так привык во всем винить Поттера, что старого и скользкого друга считал почти непричастным. Так вот, в тот роковой вечер на Малфоя что-то нашло. То ли выпил он чересчур много, то ли звезды сошлись не так, что завел он старую шарманку о том, что Северусу надо кого-то найти. Что молод он еще, чтобы хоронить себя в замке, что темперамент у него ого-го, что не так уж он и некрасив, что женщины есть понимающие, если уж совсем мужика не хочется, и еще много чего говорил. Хотя нет, не говорил, он нудел, как дракклов москит, все не затыкался и не затыкался. Снейп тогда тоже был под влиянием этих самых звезд, с самоконтролем у него было плохо, злился он страшно, зубами скрипел, кулаки сжимал, даже залпом осушил бокал огневиски — Малфой не заткнулся. Наконец, терпение истончилось, и Северус вскочил на ноги и в сердцах воскликнул: «ДА КАКАЯ МНЕ БАБА, ЕСЛИ Я БЕЗ ЧЛЕНА В ЗАДНИЦЕ КОНЧИТЬ НЕ МОГУ?!» Выкрикнул и глаза поднял. А там дверь нараспашку, и в проеме Поттер стоит, еле в этом проеме помещается — вымахал, зараза, после извлечения хоркрукса, таким массивным стал, что невольно вопросом задаешься, а не было ли в его предках орков? Снейп сразу замолчал, а на его лбу выступила испарина — меньше всего на свете он хотел, чтобы этот недоаврор-полупреподаватель слышал об интимных проблемах самого директора Хогвартса. Хватило Снейпа только на вздернутую бровь, мол, что уставился? А Поттер… нет, не усмехнулся, не устыдился, не ляпнул что-то дурацкое, не пытался издеваться, он просто смотрел. Тяжелым таким, мужским взглядом. От которого Снейпу становилось душно, а в желудке бабочки запорхали, как у какой-то первокурсницы, а еще яйца звенели, что казалось, будто этот звон и на Астрономической башне сейчас слышно. На короткий миг даже показалось, что проклятый Поттер его хочет — так челюсть свою квадратную сжал, что желваки заиграли. И веяло от него чем-то опасно-притягательным, тем, отчего губы пересыхали, хотелось их облизать или еще лучше прикусить. Поттер же длинно выдохнул, словно делал попытку взять себя в руки, и изрек, как ни в чем не бывало:
— О, директор, я вижу, вы заняты. Пожалуй, зайду позже.
И захлопнул за собой дверь. Люциус смеялся, пока Снейп не выдержал и пнул ножку кресла, на котором сидел веселящийся друг. Тот подскочил, клацнув челюстью, и понятливо заткнулся.
Но в тот роковой вечер Снейп еще не понял, что эдельвейсы растоптаны. После него Северус даже притворялся, что ничего не изменилось, что в его жизни все по-прежнему. Продолжался этот обман ровно до первой встречи с Поттером. Он ничего не сказал, только поздоровался в своей нагловатой манере и снова заклеймил своим взглядом. Именно заклеймил, уж в таком Северус разбирался, ведь до сих пор носил уродливую, уже почти стершуюся отметину на предплечье. И тело Снейпа радостно на это отозвалось душной волной возбуждения, от которой он едва не пошатнулся. Но все же удержался и даже гордо сделал вид, что не заметил того, как на него смотрел Герой Всея Британии. Северус считал, что с ситуацией справился с честью.
А потом, вечером, когда пришло время обычного сеанса самоудовлетворения, все пошло фестралу под хвост.
Снейп трансфигурировал зеркало, большое, в полный рост. Подошел к нему, оглядел свое отражение с ног до головы, и не нашел ничего нового — он был все той же некрасивой крючконосой летучей мышью. Но, может, если снять одежду, то будет лучше? Снейп разделся, сложив все свои многослойные одеяния аккуратной стопочкой, и снова вернулся к зеркалу. Увиденное заставило скривиться. Если бы настоящих летучих мышей можно было раздеть, то выглядели бы они именно так: не просто худыми, а костлявыми, бледными едва ли не до синевы, да еще и безволосыми.
К очередному подарку от чистокровного рода матери Снейп отнесся куда равнодушнее, чем к своей невозможности кончить без стимуляции простаты. Отсутствие волос на теле было даже удобным — не нужно было бриться. Волосы у Северуса росли только на голове, исключая подбородок. Из-за отсутствия какого-либо волосяного покрова в других местах, на ногах, например, или в паху его кожа выглядела обнаженной до неприличия, выпячивая свои несовершенства.
Страница 3 из 23
