Железнорождённая

Плёвое дело! Отдал ведь Санджи в ученье на Мергелев камень семь лет назад за то, что он болел, ленился драться и учился готовить на кухне. Ниджи видит плохо, а и то был шустрее.

— Я слышала, он сбежал оттуда. Может, это и к лучшему? Сыну джермийского лорда-командующего не к чести жарить камбалу.

Рейджу очень хорошо помнила третьего братишку — тот, шустрый и вечно над чем-то всерьёз и надолго задумывавшийся, не любил ни драк, ни шумных забав, даже редко участвовал в столь любимом среди братьев споре «кто старше», — больше предпочитал бессовестно путаться у кухаря под ногами, вдыхая аромат яблочной выпечки, играть с собаками и лазить по крышам, завороженно глядя на серых чаек; солнечный, лохмато-выгоревший, внешне и нравом чуть ли не весь в родную весёлую мать, да только так же мало пригодный для пиратско-воинской железной жизни, как и любой джермийский моряк — для певучей и сытной. Нахрап, напор, злая каменная наглость — вот что ценил Север.

— Пф! Готовить да гулять — тоже мне, желание! Одна слава, что все четверо родились весной под фамилией северного кракена.

— Нечего врать сестре, Йон. Небось, самому охота ещё с ним повидаться.

— Ай-е! Болтаешь, будто что знаешь…

Притихший Йонджи, сощурившись, смотрел, как холодное вечернее море светится набегающими на ракушечный берег барашками, нежно-лиловыми в лучах позднего закатного солнца, — глаза у него сделались ярче. У всех Винсмоков — и у сурового, покрытого шрамами надменного отца, и у несхожих меж собой младших братьев, родившихся от разных матерей, и у неё самой, Рейджу хорошо это знала, — глаза были синие, неласковые и ясные, с бушующим в глубине непокорным и хлёстким северным морем.

— Отец совсем не сердится и знай только расхваливает тебя. — Девушка рассеянно скребла ногтем иссиня-бледный морской каменный мох возле щеки. — Он говорит, что если ты возьмёшься за ум и засядешь за корабельную науку…

Йонджи тоскливо взвыл и зажал уши, всем видом выражая уныние.

— Ску-учно! У нас Ичиджи умный, а не я! С собаками охотиться на нерп куда веселее!

— Так вот, если ты засядешь, — продолжала Рейджу спокойно и многозначительно, — через две зимы он отдаст тебе в командование «Деву Керстин».

— Смеёшься, Рей! Один из самых быстроходных шнеккаров? — Брат оживился и, оперевшись на край уступа ладонями в кожаных перчатках, недоверчиво посмотрел на неё, нахмурив широкий загорелый лоб.

— Вовсе не шучу. Отец сам сказал мне об этом на турнире. — Про хорошо оснащённую и клыкасто ощеренную, но лёгкую на морской ход змеевидную «Артемиду» Рейджу решила пока умолчать.

— Ух ты ж! Вот теперь-то утру нос старшим! — Йонджи заметно повеселел и, восхищённо присвистнув, вновь заболтал ногами. — А ты возьмёшь меня в помощники?

— Конечно. Когда отец взял меня в разбой на «Дэйви», мне было шесть, и он сказал, что вы все, когда вырастете, будете великими командирами.

— Тогда я буду ходить во флотилии вместе с тобой, и Джерма завоюет все моря от севера до экватора.

— Нет-нет, мы завоюем и юг.

— И даже повидаем Тотлэндский архипелаг у Трезубца, где тридцать пять лет правит морская императрица без мужа? Я слыхал от отца, они три ночи жгут костры во славу Шестнадцатиликого на солнцестояние, а пиво варят на перце и сахарном тростнике, — оттого-то все мужчины у них свирепы, а женщины сладко целуются. — Йонджи мечтательно присвистнул. — Я б попробовал такое.

— Конечно, повидаем. Давай теперь пойдём танцевать! Ниджи чуть не подрался с Бейлоном Близнецом за право пройти первый круг со мной под руку.

— Сейчас. Эй, сестра, лови!

В руки ей упало зелёное яблоко, и девушка, исподлобья посмотрев наверх, сурово сдвинула лихо заломленные тонкие брови: младший брат, несколько часов назад выбивший клинок из рук прославленного тирильского конника в белом плаще, беспечно грыз плохо прозревшую кислятину, запуская крепкие зубы в жёсткую мякоть.

— Йон! Как тебе не стыдно? Опять воруешь яблоки?

— Вот ещё! Мы не сеем, а берём своё, — Йонджи, догрызя плод и сплюнув семечки, небрежно отёр рот и подбородок рукавом, — вот я и беру.

— Гляди, лорд-отец не одобрит, что тебя посвятили в мужчины, а ты шалишь!

Йонджи красноречиво состроил угрожающую гримасу.

— У, сестра, гляди: как бы и я не разболтал Сигги, что ты той зимой несколько вечеров подряд убегала греться под соболью доху ингвальдского копейщика!

— Велика беда! — Приезжавший на прошлогодний турнир обаятельный статный копьеносец с чёрными косами-змеями, перевитыми шерстяными алыми нитями — Рейджу, уже тогда срезавшая тяжёлые светлые локоны, даже позавидовала малость, — ростом был выше на пальцев пять-шесть, годами — на четыре старше, хорошо пел гортанно-звонкие ингвальдские баллады и знал на общем языке всего-то слов двадцать, но в их число входило слово «целоваться», и этого им обоим хватило: под тёплой собольей дохой на хрустком сене и шерстяном плаще нужды в словах не было.