Фандом: One Piece. Всего лишь через два часа младший из единокровных братьев Рейджу — всем им с весны шёл семнадцатый год — впервые выходил на летний турнир.
Добавить в моё избранное
18 мин, 10 сек 18558
— В конце лета выступим на Тирильский архипелаг. Зажирели на белых хлебах!
«Любой лорд будет наказан, коли оскорбит или поувечит ребёнка», — вспомнилось давнее, мамино: когда отец бывал в рейдах или на войне, Сора часто пела короткую тревожную балладу, в которой дождевыми струями в такт шторму за окнами сочились боль, угроза и горе, и Рейджу дремала, а братья, тогда совсем маленькие, завороженно смотрели, как играет свет каминного пламени на маминых неубранных светлых волосах.
«А за что же так невзлюбили этого лорда из Кастамарэ, мамочка?»
«Его люди изувечили отданного в заложники капитанского сына, милый, и заперли его в холодной чёрной башне, полной крыс, — спокойно, многозначительно и тихо отвечала мать и гладила вздрогнувшего, моментально замершего под одеялом Санджи по голове. — За это старший сын капитана выломал пальцы обидчику и стилетом выколол ему оба глаза наживо. А потом весь залив окрасился кровью и огнём. Вот что бывает, дети, когда трогаешь чужих сыновей или дочерей».
Йонджи, гордо вздёрнув подбородок и прижав венок к груди — рассеченные наискось бровь и лоб уже не кровоточили, а налипшие на лоб пряди потемнели, впитав запёкшуюся от жары кровь, — дёрнул кожаную узду Серебряного, поворотя к главной трибуне, и неспешно прошествовал мимо герцога: Рейджу открыла глаза, переведя дыхание, и невольно улыбнулась — единокровный младший брат, по-отцовски осанистый и уже широкоплечий, с размазанной по лбу кровью, смотрел на неё, по-прежнему храня на скуластом грязном лице неприступное каменное выражение, и протягивал венок из морских цветов — тот выглядел в его руках, затянутых в полуперчатки, совсем хрупким и нежным.
Тирильский герцог, приехавший с шестью послами, теперь стал незначительным и маленьким. Рейджу, одобрительно улыбнувшись, слегка наклонилась к брату, оперевшись локтями на покрытую флагом дубовую перекладину, и в приливной волной накатившей тишине Йонджи аккуратно — куда делась вся резкость и ярость? — двумя руками возложил венок на её золотящиеся на солнце локоны, словно стальную корону океанского короля.
Отец смотрел на это традиционное торжественное действо нарочито сухо и совершенно спокойно — ни одна жила не дрогнула на жёстком загорелом лице, — но краем глаза Рейджу прочла по губам одно только слово:
— Молодец.
«… Мама! Мама! А что сталось с сыном того капитана?»
«Он выжил, солнышко, и сделался высоким и сильным, и даже перерос старшего брата. Вот только шрамы от калёного железа у него так и не сгладились».
— Эй, а в том платье ты была жуть какая красивая. — Йонджи сидел на каменном утёсе, взобравшись на выступ футах в десяти над камнями, и, беспечно бездельничая вдали от вечернего празднества, болтал сапогом, притянув левое колено к широкой груди; море пенилось у подножия чёрных камней, вновь и вновь штурмуя Плавучий Камень, шумя и разбиваясь на брызги.
Рейджу, уже в привычных кожаных штанах и сапогах выше колена, довольно улыбнулась и облокотилась на холодный скальный уступ, с наслаждением вдыхая полной грудью чуть ли не с рождения милый сердцу сырой и солёный морской воздух.
— Влез бы в корсет — сто раз подумал бы, чего для женщин стоят длинные юбки и вышивка в три нити.
— Хм, — Йонджи ещё раз оценивающе скосился на тугие штаны сестры, — пожалуй, ты права. И вдобавок под платьями не видна твоя шикарная задница.
— Штаны и сапоги удобнее подола.
— Да тебе всё идёт. Хоть сапоги, хоть вышивка.
— А ты как думал? Твоя сестра — первая девушка Джермы. Её приглашали на танец четыре раза, а сир Виктарион поцеловал руку и зазывал к себе на Полумесяц весной. Может, согласиться? Там солнечно, я слыхала.
— Многого хочет! Думает, джерма поменяют нравы и придут к ним в гости без железа. — Брат поморщился и, закусив губы, не без видимой гордости потрогал пальцем рассеченную наискось бровь. — Гляди, у меня теперь будет боевой шрам. Отец говорит, настоящих мужчин они красят.
— Ты сбежал после турнира, потому что думаешь, он на тебя сердится?
— А то! Я ведь должен был короновать леди Тирильского архипелага, как и полагается. — Йонджи вздохнул, хоть и без особой печали, и, нехотя скрестив руки на груди, устроился на уступе поудобнее. — Только шиш без масла! Слыхала, как они назвали меня? — Он презрительно фыркнул, но ногой болтать перестал. — Рыцарь-мельник! Дурачьё! Поди, обиделись, что кальмар побил их важного сира.
— Как будто ты в этом виноват. — Рейджу переступила с ноги на ногу и, уцепившись ступнёй под колено, сплела пальцы за спиной. — Это дело нашего лорда-отца, что ты не от законной жены, леди Соры, а от дочери мельника. Ты ведь и так, и сяк его сын. И Ичиджи с Ниджи такие же. И Санджи.
— И то верно. Просто… — Йонджи, нахмурившись, изучал резные застёжки на запястьях грубых перчаток. — Отец ведь грандлорд и король-капитан. Ежели буду мешать, он избавится от меня.
«Любой лорд будет наказан, коли оскорбит или поувечит ребёнка», — вспомнилось давнее, мамино: когда отец бывал в рейдах или на войне, Сора часто пела короткую тревожную балладу, в которой дождевыми струями в такт шторму за окнами сочились боль, угроза и горе, и Рейджу дремала, а братья, тогда совсем маленькие, завороженно смотрели, как играет свет каминного пламени на маминых неубранных светлых волосах.
«А за что же так невзлюбили этого лорда из Кастамарэ, мамочка?»
«Его люди изувечили отданного в заложники капитанского сына, милый, и заперли его в холодной чёрной башне, полной крыс, — спокойно, многозначительно и тихо отвечала мать и гладила вздрогнувшего, моментально замершего под одеялом Санджи по голове. — За это старший сын капитана выломал пальцы обидчику и стилетом выколол ему оба глаза наживо. А потом весь залив окрасился кровью и огнём. Вот что бывает, дети, когда трогаешь чужих сыновей или дочерей».
Йонджи, гордо вздёрнув подбородок и прижав венок к груди — рассеченные наискось бровь и лоб уже не кровоточили, а налипшие на лоб пряди потемнели, впитав запёкшуюся от жары кровь, — дёрнул кожаную узду Серебряного, поворотя к главной трибуне, и неспешно прошествовал мимо герцога: Рейджу открыла глаза, переведя дыхание, и невольно улыбнулась — единокровный младший брат, по-отцовски осанистый и уже широкоплечий, с размазанной по лбу кровью, смотрел на неё, по-прежнему храня на скуластом грязном лице неприступное каменное выражение, и протягивал венок из морских цветов — тот выглядел в его руках, затянутых в полуперчатки, совсем хрупким и нежным.
Тирильский герцог, приехавший с шестью послами, теперь стал незначительным и маленьким. Рейджу, одобрительно улыбнувшись, слегка наклонилась к брату, оперевшись локтями на покрытую флагом дубовую перекладину, и в приливной волной накатившей тишине Йонджи аккуратно — куда делась вся резкость и ярость? — двумя руками возложил венок на её золотящиеся на солнце локоны, словно стальную корону океанского короля.
Отец смотрел на это традиционное торжественное действо нарочито сухо и совершенно спокойно — ни одна жила не дрогнула на жёстком загорелом лице, — но краем глаза Рейджу прочла по губам одно только слово:
— Молодец.
«… Мама! Мама! А что сталось с сыном того капитана?»
«Он выжил, солнышко, и сделался высоким и сильным, и даже перерос старшего брата. Вот только шрамы от калёного железа у него так и не сгладились».
— Эй, а в том платье ты была жуть какая красивая. — Йонджи сидел на каменном утёсе, взобравшись на выступ футах в десяти над камнями, и, беспечно бездельничая вдали от вечернего празднества, болтал сапогом, притянув левое колено к широкой груди; море пенилось у подножия чёрных камней, вновь и вновь штурмуя Плавучий Камень, шумя и разбиваясь на брызги.
Рейджу, уже в привычных кожаных штанах и сапогах выше колена, довольно улыбнулась и облокотилась на холодный скальный уступ, с наслаждением вдыхая полной грудью чуть ли не с рождения милый сердцу сырой и солёный морской воздух.
— Влез бы в корсет — сто раз подумал бы, чего для женщин стоят длинные юбки и вышивка в три нити.
— Хм, — Йонджи ещё раз оценивающе скосился на тугие штаны сестры, — пожалуй, ты права. И вдобавок под платьями не видна твоя шикарная задница.
— Штаны и сапоги удобнее подола.
— Да тебе всё идёт. Хоть сапоги, хоть вышивка.
— А ты как думал? Твоя сестра — первая девушка Джермы. Её приглашали на танец четыре раза, а сир Виктарион поцеловал руку и зазывал к себе на Полумесяц весной. Может, согласиться? Там солнечно, я слыхала.
— Многого хочет! Думает, джерма поменяют нравы и придут к ним в гости без железа. — Брат поморщился и, закусив губы, не без видимой гордости потрогал пальцем рассеченную наискось бровь. — Гляди, у меня теперь будет боевой шрам. Отец говорит, настоящих мужчин они красят.
— Ты сбежал после турнира, потому что думаешь, он на тебя сердится?
— А то! Я ведь должен был короновать леди Тирильского архипелага, как и полагается. — Йонджи вздохнул, хоть и без особой печали, и, нехотя скрестив руки на груди, устроился на уступе поудобнее. — Только шиш без масла! Слыхала, как они назвали меня? — Он презрительно фыркнул, но ногой болтать перестал. — Рыцарь-мельник! Дурачьё! Поди, обиделись, что кальмар побил их важного сира.
— Как будто ты в этом виноват. — Рейджу переступила с ноги на ногу и, уцепившись ступнёй под колено, сплела пальцы за спиной. — Это дело нашего лорда-отца, что ты не от законной жены, леди Соры, а от дочери мельника. Ты ведь и так, и сяк его сын. И Ичиджи с Ниджи такие же. И Санджи.
— И то верно. Просто… — Йонджи, нахмурившись, изучал резные застёжки на запястьях грубых перчаток. — Отец ведь грандлорд и король-капитан. Ежели буду мешать, он избавится от меня.
Страница 4 из 6
