Фандом: Гарри Поттер. У нас нет четкого плана, только карта и куча свободного времени. У нас впереди — я точно знаю! — много радости и смеха, много новых впечатлений и новых мест, много музыки и много свободы. Мы идем навстречу приключениям.
Добавить в моё избранное
72 мин, 14 сек 16925
— он кивает и улыбается как-то загадочно. Я не могу сдержаться и провожу пальцами по его щеке, он ловит мою руку и целует ладонь.
— Я полностью с тобой согласен. Эти четверо перевернули мир. Но Pink Floyd… Они по-настоящему великие. В их музыке — космос, Вселенная, в их музыке неведомый мир. Они открывают глаза. Ты понимаешь, после прослушивания «Dark Side of the Moon» взгляд на жизнь меняется! После«Wish you were here» хочешь влюбиться. И это я еще молчу про Стену, которую пытаешься разбить в себе каждый день. Это как… как параллельный мир. В их музыке боль. И глубина. Там — бездна. Там — бесконечность.
— Ты так говоришь… — и дыхание у меня перехватывает, и договорить я не успеваю, ведь наши губы встречаются, и все споры в мире уже не кажутся такими уж важными.
За окнами поезда садится солнце, и начинают свои песни сверчки. Мы едем на север, так и не разобравшись, кого же можно называть лучшей группой всех времен и народов.
10.
Улица пустынна — все спрятались от жары в ближайших барах. Солнце палит немилосердно, мы сидим на лавке, пытаясь втиснуться в тень захудалого несчастного деревца с пожелтевшей листвой. Городок пыльный, мы здесь только на несколько часов — подкрепиться и купить провизии в дорогу. И вперед, вперед — к озерам, к воде, к свежему воздуху, к ветру… Мне жарко и изнуряюще, я уже вся мокрая от пота, хочется умыться ледяной водой, чтобы она опалила щеки, хочется дышать глубоко. Скорп сосредоточенно изучает карту, а я жду. Скукотища.
— Может, пойдем уже? — с надеждой тяну я, а Малфой лишь поднимает на меня виноватые глаза:
— Еще чуточку подожди. Потерпи, рыжик, — улыбается и целует нежно в щеку. Я тяжко вздыхаю и от нечего делать начинаю разглядывать старика, идущего по тротуару.
Он высок и худощав, у него аккуратная седая борода, а лицо все в морщинах. Он идет быстро, хоть и опирается на трость, идет уверенно, не боясь оступиться. У старика глаза цвета моря, и в них столько жизни, столько блеска, что я невольно задумываюсь: а будет ли у меня в глазах столько озорства и радости в его годы? Старик осматривает пустынную улицу и начинает переходить дорогу.
Все происходит слишком быстро. Слишком быстро из-за угла вылетает на огромной скорости черный автомобиль, слишком быстро за ним поднимается стена пыли, слишком быстро он меняет направление движения и сбивает старого человека с тростью, переходящего дорогу… Все происходит слишком быстро, вот только старик падает на землю как будто в замедленной съемке. И в глазах у него нет боли, в них только искреннее, всепоглощающее удивление.
Мы со Скорпом схватываемся с лавки почти одновременно. У меня нет сил кричать, у меня в мозгу только одно — лишь бы не умер, лишь бы не умер… Я падаю возле старика на колени, у него кровь из уха, рука вывихнута и открытый перелом ноги. Он не кричит и не стонет, он лишь смотрит на меня своими зелеными удивленными глазами и хрипло, прерывисто дышит. И уже не важно, откуда вокруг столько людей, не важно, куда подевался черный автомобиль, уже не важно ничего, кроме одного — он дышит.
— Малфой, — голос у меня хрипит и дрожит, ладони перемазаны чужой кровью, а взгляд умоляющий. — Малфой, лечащие чары. Это же седьмой курс. Я же еще не умею…
У Скорпиуса глаза почти безумные, он выхватывает палочку из заднего кармана джинсов, проводит ею над телом старика, шепчет непонятные мне формулы и заклинания, и кровь останавливается, она уже не хлещет безудержным фонтаном, и раны затягиваются на глазах, и дыхание у старика выравнивается, и с его лица уже почти отступает боль…
И только тут я понимаю, что вокруг нас столпились маглы плотным кольцом, только тут замечаю пристальные взгляды, полные удивления и ужаса, только тут я начинаю ощущать, как на них волнами накатывает липкий панический страх. В звенящей тишине слышатся хлопки аппарации.
— Авроры, — выдыхает Скорп. — Сматываемся.
Он хватает меня за руку, я чувствую его холодные пальцы на своем запястье, и меня затягивает в душную темную трубку.
11.
Мы аппарируем посреди какого-то леса, и я падаю на прошлогоднюю листву, не в силах больше стоять на ногах. Меня трясет, словно в лихорадке, моя красная майка мокра от пота, нос забит пылью, а руки перепачканы кровью. От ее тошнотворного сладковатого запаха становится дурно, и я закрываю глаза. Скорп садится рядом и обнимает меня сильно-сильно, и я вжимаюсь в него, растворяюсь в нем, я цепляюсь за него, словно за последнюю надежду. Он тут, он рядом. Ну же, Лили, успокойся. Все же хорошо.
Хлопок аппарации раздается минут через семь. Конечно, для такого аврора, как мой папа, отследить след перемещения не составляет большого труда. Он стоит, смотрит на нас и хмурится. Он мрачен, в зеленых глазах злость и непонимание, в них боль и что-то еще, чего я никак не могу прочитать.
— Кто? — только и спрашивает он, сверля нас пронзительным взглядом.
— Я полностью с тобой согласен. Эти четверо перевернули мир. Но Pink Floyd… Они по-настоящему великие. В их музыке — космос, Вселенная, в их музыке неведомый мир. Они открывают глаза. Ты понимаешь, после прослушивания «Dark Side of the Moon» взгляд на жизнь меняется! После«Wish you were here» хочешь влюбиться. И это я еще молчу про Стену, которую пытаешься разбить в себе каждый день. Это как… как параллельный мир. В их музыке боль. И глубина. Там — бездна. Там — бесконечность.
— Ты так говоришь… — и дыхание у меня перехватывает, и договорить я не успеваю, ведь наши губы встречаются, и все споры в мире уже не кажутся такими уж важными.
За окнами поезда садится солнце, и начинают свои песни сверчки. Мы едем на север, так и не разобравшись, кого же можно называть лучшей группой всех времен и народов.
10.
Улица пустынна — все спрятались от жары в ближайших барах. Солнце палит немилосердно, мы сидим на лавке, пытаясь втиснуться в тень захудалого несчастного деревца с пожелтевшей листвой. Городок пыльный, мы здесь только на несколько часов — подкрепиться и купить провизии в дорогу. И вперед, вперед — к озерам, к воде, к свежему воздуху, к ветру… Мне жарко и изнуряюще, я уже вся мокрая от пота, хочется умыться ледяной водой, чтобы она опалила щеки, хочется дышать глубоко. Скорп сосредоточенно изучает карту, а я жду. Скукотища.
— Может, пойдем уже? — с надеждой тяну я, а Малфой лишь поднимает на меня виноватые глаза:
— Еще чуточку подожди. Потерпи, рыжик, — улыбается и целует нежно в щеку. Я тяжко вздыхаю и от нечего делать начинаю разглядывать старика, идущего по тротуару.
Он высок и худощав, у него аккуратная седая борода, а лицо все в морщинах. Он идет быстро, хоть и опирается на трость, идет уверенно, не боясь оступиться. У старика глаза цвета моря, и в них столько жизни, столько блеска, что я невольно задумываюсь: а будет ли у меня в глазах столько озорства и радости в его годы? Старик осматривает пустынную улицу и начинает переходить дорогу.
Все происходит слишком быстро. Слишком быстро из-за угла вылетает на огромной скорости черный автомобиль, слишком быстро за ним поднимается стена пыли, слишком быстро он меняет направление движения и сбивает старого человека с тростью, переходящего дорогу… Все происходит слишком быстро, вот только старик падает на землю как будто в замедленной съемке. И в глазах у него нет боли, в них только искреннее, всепоглощающее удивление.
Мы со Скорпом схватываемся с лавки почти одновременно. У меня нет сил кричать, у меня в мозгу только одно — лишь бы не умер, лишь бы не умер… Я падаю возле старика на колени, у него кровь из уха, рука вывихнута и открытый перелом ноги. Он не кричит и не стонет, он лишь смотрит на меня своими зелеными удивленными глазами и хрипло, прерывисто дышит. И уже не важно, откуда вокруг столько людей, не важно, куда подевался черный автомобиль, уже не важно ничего, кроме одного — он дышит.
— Малфой, — голос у меня хрипит и дрожит, ладони перемазаны чужой кровью, а взгляд умоляющий. — Малфой, лечащие чары. Это же седьмой курс. Я же еще не умею…
У Скорпиуса глаза почти безумные, он выхватывает палочку из заднего кармана джинсов, проводит ею над телом старика, шепчет непонятные мне формулы и заклинания, и кровь останавливается, она уже не хлещет безудержным фонтаном, и раны затягиваются на глазах, и дыхание у старика выравнивается, и с его лица уже почти отступает боль…
И только тут я понимаю, что вокруг нас столпились маглы плотным кольцом, только тут замечаю пристальные взгляды, полные удивления и ужаса, только тут я начинаю ощущать, как на них волнами накатывает липкий панический страх. В звенящей тишине слышатся хлопки аппарации.
— Авроры, — выдыхает Скорп. — Сматываемся.
Он хватает меня за руку, я чувствую его холодные пальцы на своем запястье, и меня затягивает в душную темную трубку.
11.
Мы аппарируем посреди какого-то леса, и я падаю на прошлогоднюю листву, не в силах больше стоять на ногах. Меня трясет, словно в лихорадке, моя красная майка мокра от пота, нос забит пылью, а руки перепачканы кровью. От ее тошнотворного сладковатого запаха становится дурно, и я закрываю глаза. Скорп садится рядом и обнимает меня сильно-сильно, и я вжимаюсь в него, растворяюсь в нем, я цепляюсь за него, словно за последнюю надежду. Он тут, он рядом. Ну же, Лили, успокойся. Все же хорошо.
Хлопок аппарации раздается минут через семь. Конечно, для такого аврора, как мой папа, отследить след перемещения не составляет большого труда. Он стоит, смотрит на нас и хмурится. Он мрачен, в зеленых глазах злость и непонимание, в них боль и что-то еще, чего я никак не могу прочитать.
— Кто? — только и спрашивает он, сверля нас пронзительным взглядом.
Страница 9 из 20
