Весенние забавы в Ривенделле

— Ну, хватит тебе, Эрик, — урезонивал он разбушевавшегося возлюбленного. — Ты же только ручки об меня отобьешь. Вон, гляди, уже покраснели. Если ты хотел, чтобы я не шел на пикник, а с тобой остался, то так бы и сказал. Зачем же дверь перед носом захлопывать? Ну, полно серчать, давай мириться, — укладывая Эрестора на стол, Глорфиндель случайно прижался еще не опавшим членом к его ягодицам и вдруг почувствовал, насколько сильно любит своего злюку. Он так и сказал: — Я ж люблю тебя, хоть ты и злюка! Неужто не ясно?

Но Эрестор, распалившись, никак не мог успокоиться. Он бился в объятиях Глорфинделя, ругал его «мужланом» и отчаянно брыкался. В конце концов, пару раз чувствительно получив по голой ноге острым каблучком, Глорфиндель потерял терпение.

— Да что ж ты за зараза такая, Эрик! — выпалил он в сердцах. Подхватив с пола свой ремень, он сноровисто связал Эрестору руки, как, бывало, связывал в прежние времена пленных орков. — Я к тебе со всей душой… А ты… — приговаривал Глорфиндель, стаскивая с Эрестора штаны. — А, что с тобой разговаривать! Любишь ты меня помучить — ну, так теперь мой черед настал.

Резко выдернув узкий плетеный ремешок из штанов Эрестора, Глорфиндель сложил ремешок пополам и с размаху хлестнул Эрестора по обнаженным ягодицам. Эрестор, не ожидавший такого поворота событий, вскрикнул и даже прервал поток обвинений. На его ягодицах вздулась тонкая алая полоска. Глорфиндель, вспомнив, как порол провинившихся воинов, снова хлестнул Эрестора — а потом снова, и снова, и снова, всхлипывая: — Люблю я тебя, люблю, змеюка ты этакая!

Эрестор подозрительно затих. Он ахал, постанывал и вздрагивал, когда Глорфиндель опускал ремешок на его зад, но отчего-то больше не возмущался. Эта необычная перемена насторожила Глорфинделя. Он замер, занеся руку с ремешком, и, моргая от навернувшихся слез, с удивлением посмотрел на ягодицы Эрестора, покрасневшие от ударов. Глорфиндель, ужаснувшись, выронил ремешок.

— Всеблагие Валар, — выдохнул он, рухнув на колени. — Что я наделал? Эрик, Эрик, любушка моя, прости… И что на меня нашло… Как же я мог так… с тобой… — Глорфиндель, не зная, чем загладить свою вину, прижался лицом к заду Эрестора. Покрывая поцелуями его ягодицы, он бормотал: — Такого больше не повторится, клянусь, я никогда больше… Не понимаю, что со мной было… — Глорфиндель вдруг почувствовал, как тонкокостное тело Эрестора затрепетало и напряглось, а потом обмякло. — О, прости меня, Эрик! — воскликнул Глорфиндель. — Эрик… Почему ты не отвечаешь? Эрик!

Вконец перепугавшись, Глорфиндель перевернул Эрестора на спину, склонился над ним… и не поверил своим глазам. Эрестор лежал, прерывисто дыша, на губах его блуждала удовлетворенная улыбка, а член был мокрым от спермы.

— Глорфиндель, ты чудо, — проворковал Эрестор. — Как ты узнал, что мне нравятся такие наслаждения? — приподняв голову, он подарил оторопевшему Глорфинделю долгий страстный поцелуй.

Глорфиндель схватился за сердце.

— Ну ты и язва, Эрик, — охнул он. — Я-то думал, что ненароком зашиб тебя, уже сам следом помирать было собрался — вся жизнь перед глазами пролетела… А ты, значит, наслаждаешься, кровопийца?! — и Глорфиндель, выхватив у кабанчика яблоко, с размаху сунул яблоко Эрестору в зубы.

5. Весенняя гроза

На берег реки опустились мягкие весенние сумерки. К вечеру поднялся ветер, шумели абрикосовые деревца и камыши, трепетала высокая трава. По небу плыли облака. Пахло зеленью и водой, цветами и пряными ароматами Элрондовой стряпни. Низко пролетая над землей, носились птицы.

Эльфы и хоббиты, собравшись у клетчатого покрывала, пили шиповниковый чай со сладкими творожными пирогами и джемом. Вечернее умиротворение царило среди них. Глорфиндель и Эрестор праздновали свое примирение, сидя в сторонке с бутылью молодого вина и подносом, полным разнообразных пирожных. Больг мечтательно ухмылялся, обнимаясь с горшочками с мазью — один горшочек Больг опустошил по дороге, но осталось еще целых три. Элладан и Элрохир, так и не успевшие подремать в гамаках, позевывали и клевали носом. Элронд суетился вокруг покрывала, то подкладывая Эрестору еще пирожных, то отрезая для Леголаса кусочек пирога — там, где побольше начинки, то накладывая близнецам взбитых сливок.

Один только Линдир не уплетал за обе щеки — во-первых, он всё еще доводил до совершенства свою новую песню, а во-вторых, наелся неспелых абрикосов в рощице. Элронд поглядывал на него с опаской: что, если менестрель вздумает петь о том, что случилось между ними в абрикосовой рощице? Элронда бросало в дрожь при мысли, как Линдир назовет его достоинство на этот раз — уж не сочным ли абрикосом? Элронд нервничал — и оттого суетился еще больше.

— Послушайте! — произнес Линдир, прилаживаясь играть на лютне, — и Элронд понял, что час его пробил. — Я сочинил новую песню — о безудержной любовной страсти под сенью абрикосов!