Фандом: Средиземье Толкина. По давно сложившейся традиции владыка Ривенделла со своими домочадцами отмечает конец весны грандиозным пикником на лоне природы.
Добавить в моё избранное
62 мин, 57 сек 13995
— Обожди меня тут — я сейчас скоренько насобираю клубники для Эрика, а потом мы с тобой сядем где-нибудь с бочонком винца, и уж тогда я во всех подробностях…
— Нет-нет-нет! — выдохнул Леголас, не позволяя Глорфинделю повернуться к клубничным грядкам, на которых возились Элладан и Элрохир. — Я не могу ждать! Я… Я сгораю от нетерпения услышать твою историю! Идем, — Леголас потянул Глорфинделя за заросли крапивы, где из земли торчал один большой пенек и три поменьше (Элронд намеревался соорудить здесь укромную беседку со столиком и тремя сиденьицами). — Сейчас мы присядем… Садись, садись… И ты мне обо всем расскажешь, — с этими словами Леголас уселся на большой пенек — и усадил Глорфинделя, слегка ошарашенного страстным (а главное — весьма неожиданным) интересом принца к гондолинским байкам.
— Ну-у-у… Раз уж тебе так приспичило, слушай, — начал Глорфиндель. — Было это дело, когда я служил моему благородному королю Тургону в Гондолине. Шел я, значит, со своим отрядом из дозора. Отличные были парни — нынешним не чета: и весельчаки, и бойцы хоть куда, и трах… кхм… Ну, в общем, славные ребята. Иные, может, скажут, что озорничали больно да кутили дни напролет — ну так что с того, если кровь молодая играет? Бывало, станет Эктелион меня корить — мол, больно много воли даешь своим воинам; а отчего ж не давать, если рубятся храбро и за своих стоят крепко? Эктелион, конечно, часто дело говорил, в ратных премудростях почище меня разбирался — книжки всё читал мудреные, эти… как их… мунускрипты, что ли… А только воеводе надо не только на карте загогулины чертить, а и воинов своих понимать — их заботами жить, их весельем радоваться. Так я ему и сказал, Эктелиону… Вот прямо так и сказал, — Глорфиндель вздохнул. — Шибко мы тогда с ним повздорили. Упрямый он был, мой Эктелион, норовистый, — да и я по молодости на попятную никогда не шел. Всё сердились друг на друга, обиду растравливали, никак не могли замириться… А после уже и поздно было, — Глорфиндель опять вздохнул — еще горше. — Так и не простились с ним… — Глорфиндель заморгал и отвернулся. — Эк у меня слезы что-то навернулись, — пробурчал он глухо. — Мошка, что ли, в глаз залетела…
Глорфиндель выронил корзинку, понурился и потер кулаком глаза (Леголасу казалось, что Глорфиндель вот-вот всхлипнет). Принцу стало неловко. Кто бы мог подумать, что уже ставшая притчей во языцех история Глорфинделя «про потрахушки» обернется печальными воспоминаниями? Чуткое сердце Леголаса затрепетало от жалости.
— Глорфиндель, — ласково позвал он, погладив Глорфинделя по густым золотистым волосам. — Ну… Не надо… Полно печалиться, — Леголас обнял его за могучие плечи. — Подумай… Подумай лучше о своем Эресторе, как он тебя любит, и как ты любишь его, как вы оба любите друг друга… — Леголас смутился, сообразив, что болтает какую-то чепуху, — но чепуха эта, похоже, возымела действие на размякшего Глорфинделя.
— Скажешь тоже — любит, — пожаловался он голосом, дрожащим от сдерживаемых слез. — Не любит он меня, а мучает! Извел совсем. Что ни сделаю, что ни скажу — всё ему не так! Я уж не знаю, как ему угодить, — кругом неправильно получается. Понять не могу, чего ему от меня надо-то, — Глорфиндель помолчал. — Вот и Эктелион был такой же… обидчивый больно. Думал я, хоть после этого самого… ну… сам знаешь… после смерти помиримся. Да разве ж к нему подступишься? Не пожелал со мною возвращаться — и всё тут. Как не затосковать? Иной раз гляжу на Эрика — и Эктелион вдруг увидится. Прямо как кольнет вот тут, — Глорфиндель постучал себя по широкой груди. — Эрик, ясное дело, сердится, спрашивает, что это со мной, — а я, понимаешь, и сказать ничего не могу… — Глорфиндель помотал большой головой, словно силился выкинуть из нее печальные мысли. — Ну, бывай, Трандуилион. Историю я тебе как-нибудь потом дорасскажу, уж не обижайся. Надо поскорей клубники насобирать — а то Эрик осерчает, что долго не иду…
Хлопнув себя по коленям, Глорфиндель хотел было встать, но Леголас его удержал.
— Подожди, Глорфиндель! Они еще не успели! — выкрикнул Леголас — и прикусил язык.
Глорфиндель удивленно поднял широкие золотистые брови.
— Кто не успел?
Леголас готов был провалиться сквозь землю.
— Я! Я не успел, — быстро проговорил он. — Я не успел сказать тебе… сказать, что… я тебя люблю.
— Так и я тебя люблю, Трандуилион, — рассмеялся Глорфиндель. Он потрепал Леголаса по волосам и снова попытался встать — но Леголас, опасаясь, что близнецы еще не успели улизнуть с клубничных грядок, повис у Глорфинделя на шее.
— Нет! Ты… меня не понял. Я хотел сказать, что я… в тебя… влюблен, — ошеломленный Глорфиндель плюхнулся обратно на пень. Леголас, довольный произведенным эффектом, продолжил уже с большим вдохновением: — Ты так проникновенно рассказывал о своей любви, Глорфиндель! Твои слова поразили меня в самое сердце. Я понял, что ты не только великий воин и верный друг, но еще и мужчина, способный на самые глубокие чувства.
— Нет-нет-нет! — выдохнул Леголас, не позволяя Глорфинделю повернуться к клубничным грядкам, на которых возились Элладан и Элрохир. — Я не могу ждать! Я… Я сгораю от нетерпения услышать твою историю! Идем, — Леголас потянул Глорфинделя за заросли крапивы, где из земли торчал один большой пенек и три поменьше (Элронд намеревался соорудить здесь укромную беседку со столиком и тремя сиденьицами). — Сейчас мы присядем… Садись, садись… И ты мне обо всем расскажешь, — с этими словами Леголас уселся на большой пенек — и усадил Глорфинделя, слегка ошарашенного страстным (а главное — весьма неожиданным) интересом принца к гондолинским байкам.
— Ну-у-у… Раз уж тебе так приспичило, слушай, — начал Глорфиндель. — Было это дело, когда я служил моему благородному королю Тургону в Гондолине. Шел я, значит, со своим отрядом из дозора. Отличные были парни — нынешним не чета: и весельчаки, и бойцы хоть куда, и трах… кхм… Ну, в общем, славные ребята. Иные, может, скажут, что озорничали больно да кутили дни напролет — ну так что с того, если кровь молодая играет? Бывало, станет Эктелион меня корить — мол, больно много воли даешь своим воинам; а отчего ж не давать, если рубятся храбро и за своих стоят крепко? Эктелион, конечно, часто дело говорил, в ратных премудростях почище меня разбирался — книжки всё читал мудреные, эти… как их… мунускрипты, что ли… А только воеводе надо не только на карте загогулины чертить, а и воинов своих понимать — их заботами жить, их весельем радоваться. Так я ему и сказал, Эктелиону… Вот прямо так и сказал, — Глорфиндель вздохнул. — Шибко мы тогда с ним повздорили. Упрямый он был, мой Эктелион, норовистый, — да и я по молодости на попятную никогда не шел. Всё сердились друг на друга, обиду растравливали, никак не могли замириться… А после уже и поздно было, — Глорфиндель опять вздохнул — еще горше. — Так и не простились с ним… — Глорфиндель заморгал и отвернулся. — Эк у меня слезы что-то навернулись, — пробурчал он глухо. — Мошка, что ли, в глаз залетела…
Глорфиндель выронил корзинку, понурился и потер кулаком глаза (Леголасу казалось, что Глорфиндель вот-вот всхлипнет). Принцу стало неловко. Кто бы мог подумать, что уже ставшая притчей во языцех история Глорфинделя «про потрахушки» обернется печальными воспоминаниями? Чуткое сердце Леголаса затрепетало от жалости.
— Глорфиндель, — ласково позвал он, погладив Глорфинделя по густым золотистым волосам. — Ну… Не надо… Полно печалиться, — Леголас обнял его за могучие плечи. — Подумай… Подумай лучше о своем Эресторе, как он тебя любит, и как ты любишь его, как вы оба любите друг друга… — Леголас смутился, сообразив, что болтает какую-то чепуху, — но чепуха эта, похоже, возымела действие на размякшего Глорфинделя.
— Скажешь тоже — любит, — пожаловался он голосом, дрожащим от сдерживаемых слез. — Не любит он меня, а мучает! Извел совсем. Что ни сделаю, что ни скажу — всё ему не так! Я уж не знаю, как ему угодить, — кругом неправильно получается. Понять не могу, чего ему от меня надо-то, — Глорфиндель помолчал. — Вот и Эктелион был такой же… обидчивый больно. Думал я, хоть после этого самого… ну… сам знаешь… после смерти помиримся. Да разве ж к нему подступишься? Не пожелал со мною возвращаться — и всё тут. Как не затосковать? Иной раз гляжу на Эрика — и Эктелион вдруг увидится. Прямо как кольнет вот тут, — Глорфиндель постучал себя по широкой груди. — Эрик, ясное дело, сердится, спрашивает, что это со мной, — а я, понимаешь, и сказать ничего не могу… — Глорфиндель помотал большой головой, словно силился выкинуть из нее печальные мысли. — Ну, бывай, Трандуилион. Историю я тебе как-нибудь потом дорасскажу, уж не обижайся. Надо поскорей клубники насобирать — а то Эрик осерчает, что долго не иду…
Хлопнув себя по коленям, Глорфиндель хотел было встать, но Леголас его удержал.
— Подожди, Глорфиндель! Они еще не успели! — выкрикнул Леголас — и прикусил язык.
Глорфиндель удивленно поднял широкие золотистые брови.
— Кто не успел?
Леголас готов был провалиться сквозь землю.
— Я! Я не успел, — быстро проговорил он. — Я не успел сказать тебе… сказать, что… я тебя люблю.
— Так и я тебя люблю, Трандуилион, — рассмеялся Глорфиндель. Он потрепал Леголаса по волосам и снова попытался встать — но Леголас, опасаясь, что близнецы еще не успели улизнуть с клубничных грядок, повис у Глорфинделя на шее.
— Нет! Ты… меня не понял. Я хотел сказать, что я… в тебя… влюблен, — ошеломленный Глорфиндель плюхнулся обратно на пень. Леголас, довольный произведенным эффектом, продолжил уже с большим вдохновением: — Ты так проникновенно рассказывал о своей любви, Глорфиндель! Твои слова поразили меня в самое сердце. Я понял, что ты не только великий воин и верный друг, но еще и мужчина, способный на самые глубокие чувства.
Страница 3 из 18
