Фандом: Двенадцать месяцев. Ты катись, катись, колечко… Через целую жизнь. К новогоднему костру.
Добавить в моё избранное
5 мин, 51 сек 8271
Перед Новым годом всегда стояли сильные морозы, но сегодня неожиданно потеплело. Старуха с трудом дошла до дровяного сарая, открыла старую, покосившуюся дверь и задумчиво осмотрела жалкую, сиротскую кучку тонких кривоватых поленьев и несколько хворостин. Раньше, пока был жив сын, дров было в избытке, теперь же приходилось ужиматься во всем — топить, экономя каждое полешко, только чтобы не выморозить избушку окончательно. А внукам, давно разъехавшимся куда глаза глядят, не до бабкиных дров.
Она вытянула из угла старенькие санки, бросила туда такую же старую — рвани посильнее, так и порвется! — веревку и, вздохнув, сказала:
— А схожу-ка я до лесу. Глядишь, хоть хворосту наберу, коль руки-то уже топора не держат, — и осторожно закрыла протестующе заскрипевшую дверь.
Собираться пришлось с перерывами — куда-то запропал теплый платок, клетчатый, зеленовато-коричневый, как лес ранней весной, не сразу нашлись подшитые валенки, выворачивались из-под плохо гнущихся пальцев пуговицы на вытертой шубейке… Наконец, она осторожно спустилась с крыльца, цепляясь за перила, и, ухватив за веревку пока легкие, а оттого послушные санки, медленно пошла привычной дорогой к лесной опушке. Идти было легко, укатанная дорожка сама стелилась под ноги, и она поневоле начала вспоминать…
… У них было десять лет счастья. Совершенно сумасшедшего, немыслимого счастья, наполненного весенней свежестью юности и серебряным звоном капели, летним обжигающим жаром страсти и осенним вкусом ало-золотых сладких яблок из старого сада, хрустящим первым зимним морозцем, принесшим укутавшее город празднично-белое покрывало… Десять лет, которые она толком и не заметила. Мачеха со сводной сестрицей, все же сумевшие расколдоваться за три года и избавившиеся от своих шубок на собачьем меху, торопливо убрались из города к дальней родне — а попробуй, вынеси, когда на тебя с обидным хохотом тычут пальцами и чуть ли не плюются вслед! — и она осталась одна. Вернее, осталась с любимым.
Они любили друг друга, что правда, то правда. Десять лет промелькнуло — как птица крылом махнула. Но однажды она выбралась в город — на площади шумно и весело гудела осенняя ярмарка — и, стоя у обочины, увидела открытый королевский возок. В котором на руках у ее ровесницы-Королевы сидел важный пухлощекий малыш, а серьезная девочка постарше с интересом смотрела по сторонам. А она и не знала, что их Королева вышла замуж и обзавелась детьми…
— Мама! — раздался детский голос откуда-то сзади. — Мама, дай леденец!
— Да погоди ты, — ответила стоящая рядом с ней женщина, — видишь вот, Королева с принцами едет. Погляди-ка лучше!
— Не хочу глядеть, хочу леденец, дай! Да-ай!
Она подумала, что вот ее сынок не стал бы так капризничать — и сердце впервые сжало острой болью. У нее не будет сына. От их союза никогда не будет — слишком разные пути у смертных и тех, кого она встретила однажды в морозную новогоднюю ночь… Она будет стареть, пока не уйдет за Край мира — а ее любимый навсегда останется бессмертным и вечно юным.
— Не приходи больше, — спустя пару месяцев сказала она. — Я семью хочу. Детей. А обманывать ни тебя, ни мужа не буду.
Он печально посмотрел на нее и попросил:
— Не потеряй мое колечко, хорошо? Мы с братьями всегда поможем, если позовешь.
— Не потеряю, — кивнула она, в последний раз глядя на любимого. Да разве ж впрок наглядишься? Не наслушаешься, не насмотришься, как перед смертью — не надышишься.
… А утром он ушел, поцеловав ее в последний раз…
На опушке, видно, кто-то недавно рубил лес — да рубил неладно, не по-хозяйски. Поломанные молоденькие елочки было жалко — не вырасти им в пушистых лесных красавиц, которых не стыдно и в королевский дворец привезти. А обрубленные ветки валялись там и тут — видать, порубщикам и дела не было до лесного порядка. Она, проваливаясь в снег, подобрала пару десятков веток да стащила их в одну кучу. И пошла дальше — ей нужен был сухой хворост, старый. Еще недавно живые ветки только вытянули бы из дома последнее тепло.
Когда тебе двадцать пять, то для всех вокруг ты просто перестарок. Замуж охотно берут молоденьких, свежих, веселых — а не тех, у кого в русых косах уже мелькнули первые серебряные нити. Таким только за пожилых вдовцов и идти — да молиться, чтобы муж не совсем уж никчемушный попался.
Ей повезло — муж не пил, не бил ее и не сидел без дела. О чем еще мечтать, на все лады твердили соседи. Радуйся, глупая! И она радовалась.
Ее сын родился на исходе апреля…
Рыжевато-серая белка молнией метнулась по ближайшей сосне и нырнула в дупло. Ну да, припасы у нее там, в лесу зимой голодно, вот белка и набила дупло шишками да орехами. Вот и погрызет, умница. А ведь тогда, три четверти века назад, ей казалось, что белки зовут зайца в горелки играть. Смешно! «Белки, белки, айда играть в горелки», — забывшись, вслух выговорила она.
Она вытянула из угла старенькие санки, бросила туда такую же старую — рвани посильнее, так и порвется! — веревку и, вздохнув, сказала:
— А схожу-ка я до лесу. Глядишь, хоть хворосту наберу, коль руки-то уже топора не держат, — и осторожно закрыла протестующе заскрипевшую дверь.
Собираться пришлось с перерывами — куда-то запропал теплый платок, клетчатый, зеленовато-коричневый, как лес ранней весной, не сразу нашлись подшитые валенки, выворачивались из-под плохо гнущихся пальцев пуговицы на вытертой шубейке… Наконец, она осторожно спустилась с крыльца, цепляясь за перила, и, ухватив за веревку пока легкие, а оттого послушные санки, медленно пошла привычной дорогой к лесной опушке. Идти было легко, укатанная дорожка сама стелилась под ноги, и она поневоле начала вспоминать…
… У них было десять лет счастья. Совершенно сумасшедшего, немыслимого счастья, наполненного весенней свежестью юности и серебряным звоном капели, летним обжигающим жаром страсти и осенним вкусом ало-золотых сладких яблок из старого сада, хрустящим первым зимним морозцем, принесшим укутавшее город празднично-белое покрывало… Десять лет, которые она толком и не заметила. Мачеха со сводной сестрицей, все же сумевшие расколдоваться за три года и избавившиеся от своих шубок на собачьем меху, торопливо убрались из города к дальней родне — а попробуй, вынеси, когда на тебя с обидным хохотом тычут пальцами и чуть ли не плюются вслед! — и она осталась одна. Вернее, осталась с любимым.
Они любили друг друга, что правда, то правда. Десять лет промелькнуло — как птица крылом махнула. Но однажды она выбралась в город — на площади шумно и весело гудела осенняя ярмарка — и, стоя у обочины, увидела открытый королевский возок. В котором на руках у ее ровесницы-Королевы сидел важный пухлощекий малыш, а серьезная девочка постарше с интересом смотрела по сторонам. А она и не знала, что их Королева вышла замуж и обзавелась детьми…
— Мама! — раздался детский голос откуда-то сзади. — Мама, дай леденец!
— Да погоди ты, — ответила стоящая рядом с ней женщина, — видишь вот, Королева с принцами едет. Погляди-ка лучше!
— Не хочу глядеть, хочу леденец, дай! Да-ай!
Она подумала, что вот ее сынок не стал бы так капризничать — и сердце впервые сжало острой болью. У нее не будет сына. От их союза никогда не будет — слишком разные пути у смертных и тех, кого она встретила однажды в морозную новогоднюю ночь… Она будет стареть, пока не уйдет за Край мира — а ее любимый навсегда останется бессмертным и вечно юным.
— Не приходи больше, — спустя пару месяцев сказала она. — Я семью хочу. Детей. А обманывать ни тебя, ни мужа не буду.
Он печально посмотрел на нее и попросил:
— Не потеряй мое колечко, хорошо? Мы с братьями всегда поможем, если позовешь.
— Не потеряю, — кивнула она, в последний раз глядя на любимого. Да разве ж впрок наглядишься? Не наслушаешься, не насмотришься, как перед смертью — не надышишься.
… А утром он ушел, поцеловав ее в последний раз…
На опушке, видно, кто-то недавно рубил лес — да рубил неладно, не по-хозяйски. Поломанные молоденькие елочки было жалко — не вырасти им в пушистых лесных красавиц, которых не стыдно и в королевский дворец привезти. А обрубленные ветки валялись там и тут — видать, порубщикам и дела не было до лесного порядка. Она, проваливаясь в снег, подобрала пару десятков веток да стащила их в одну кучу. И пошла дальше — ей нужен был сухой хворост, старый. Еще недавно живые ветки только вытянули бы из дома последнее тепло.
Когда тебе двадцать пять, то для всех вокруг ты просто перестарок. Замуж охотно берут молоденьких, свежих, веселых — а не тех, у кого в русых косах уже мелькнули первые серебряные нити. Таким только за пожилых вдовцов и идти — да молиться, чтобы муж не совсем уж никчемушный попался.
Ей повезло — муж не пил, не бил ее и не сидел без дела. О чем еще мечтать, на все лады твердили соседи. Радуйся, глупая! И она радовалась.
Ее сын родился на исходе апреля…
Рыжевато-серая белка молнией метнулась по ближайшей сосне и нырнула в дупло. Ну да, припасы у нее там, в лесу зимой голодно, вот белка и набила дупло шишками да орехами. Вот и погрызет, умница. А ведь тогда, три четверти века назад, ей казалось, что белки зовут зайца в горелки играть. Смешно! «Белки, белки, айда играть в горелки», — забывшись, вслух выговорила она.
Страница 1 из 2
