Фандом: Двенадцать месяцев. Ты катись, катись, колечко… Через целую жизнь. К новогоднему костру.
Добавить в моё избранное
5 мин, 51 сек 8272
В последнее время она все чаще говорила так сама с собой — больше-то было не с кем.
Любопытная белка высунула было мордочку — но, разочарованно зацокав, тотчас нырнула обратно. Старуха улыбнулась — и пошла дальше. Помнится, за той кривой березой осенью она приметила подходящий сухостой.
Колечко она зашила в кожаный мешочек и повесила на шею. «Ладанка», — пояснила она мужу, и тот никогда больше и не спрашивал. Жили они тихо — в полном согласии, сын радовал здоровьем и добрым нравом, все было хорошо…
А под окошками ее дома в крошечном садике каждый апрель расцветали подснежники.
Сухостой оказался на месте — и она, порадовавшись, принялась укладывать хворост на санки. В юности такую работу она выполняла играючи, а вот старость принесла неспешные выверенные движения, и приходилось нести себя, как вровень с краями налитые ведра воды на коромысле — чтобы не споткнуться, не пролить ни капли. Верно люди говорили, старость не радость…
Увязав последнюю охапку хвороста, она посмотрела на солнце и ахнула — короткий зимний день подходил к концу.
Наверное, она свернула не туда — потому что вместо кривой березы на полянке высился раскидистый старый дуб в пять обхватов, а на низко опущенной дубовой ветке дремал, нахохлившись, здоровенный ворон.
— Батюшки-светы, — ахнула она, — да никак заплутала? Батюшка ворон, выведи, сделай милость!
Ворон каркнул, тяжело поднявшись в воздух, и полетел налево, и она, с трудом волоча враз потяжелевшие санки, пошла следом. Мимо дуба, мимо ельника, мимо трех сросшихся берез — к маленькому круглому озерцу.
Идти было все труднее — и, наконец, она остановилась, решив немного отдохнуть. Уже привычно заболело в груди, и она прижала руку к отчаянно колотящемуся сердцу, словно пытаясь успокоить рвущуюся на волю птицу.
Воздуха не хватало. Она развязала платок, ослабляя ворот, и в руку ей скользнуло серебряное колечко. «Видно, старая ладанка прохудилась», — подумала она. Узенькое колечко, в юности как влитое сидевшее на тоненьком девичьем пальчике, никак не могло налезть на разбитые тяжелой работой узловатые пальцы, и она решила убрать память о прошлом в карман — да только вот промахнулась. Колечко, как живое, вывернулось из ее рук и полетело в сверкающий алмазами снег.
— Ах! — выдохнула она и, вспомнив давнее присловье, торопливо заговорила:
— Ты катись, катись, колечко,
На весеннее крылечко…
А вот договорить она уже не успела — закатное солнце вспыхнуло огнем новогоднего костра.
И пришла темнота.
… Девушка в старой, залатанной одежонке, волоча за собой груженные хворостом санки, пробиралась через заснеженный лес. Холодно… ничего, сейчас она выберется на опушку, а там и до дома рукой подать. И можно будет прислониться к теплому печному боку, погреть замерзшие руки, выпить горячего взвара из сладких краснобоких яблок, насушенных впрок, на зиму…
Скоро все будет хорошо.
Она потерла замерзшие щеки и пошла вперед — туда, где за деревьями ей неожиданно привиделся жаркий красноватый отсвет новогоднего костра.
Любопытная белка высунула было мордочку — но, разочарованно зацокав, тотчас нырнула обратно. Старуха улыбнулась — и пошла дальше. Помнится, за той кривой березой осенью она приметила подходящий сухостой.
Колечко она зашила в кожаный мешочек и повесила на шею. «Ладанка», — пояснила она мужу, и тот никогда больше и не спрашивал. Жили они тихо — в полном согласии, сын радовал здоровьем и добрым нравом, все было хорошо…
А под окошками ее дома в крошечном садике каждый апрель расцветали подснежники.
Сухостой оказался на месте — и она, порадовавшись, принялась укладывать хворост на санки. В юности такую работу она выполняла играючи, а вот старость принесла неспешные выверенные движения, и приходилось нести себя, как вровень с краями налитые ведра воды на коромысле — чтобы не споткнуться, не пролить ни капли. Верно люди говорили, старость не радость…
Увязав последнюю охапку хвороста, она посмотрела на солнце и ахнула — короткий зимний день подходил к концу.
Наверное, она свернула не туда — потому что вместо кривой березы на полянке высился раскидистый старый дуб в пять обхватов, а на низко опущенной дубовой ветке дремал, нахохлившись, здоровенный ворон.
— Батюшки-светы, — ахнула она, — да никак заплутала? Батюшка ворон, выведи, сделай милость!
Ворон каркнул, тяжело поднявшись в воздух, и полетел налево, и она, с трудом волоча враз потяжелевшие санки, пошла следом. Мимо дуба, мимо ельника, мимо трех сросшихся берез — к маленькому круглому озерцу.
Идти было все труднее — и, наконец, она остановилась, решив немного отдохнуть. Уже привычно заболело в груди, и она прижала руку к отчаянно колотящемуся сердцу, словно пытаясь успокоить рвущуюся на волю птицу.
Воздуха не хватало. Она развязала платок, ослабляя ворот, и в руку ей скользнуло серебряное колечко. «Видно, старая ладанка прохудилась», — подумала она. Узенькое колечко, в юности как влитое сидевшее на тоненьком девичьем пальчике, никак не могло налезть на разбитые тяжелой работой узловатые пальцы, и она решила убрать память о прошлом в карман — да только вот промахнулась. Колечко, как живое, вывернулось из ее рук и полетело в сверкающий алмазами снег.
— Ах! — выдохнула она и, вспомнив давнее присловье, торопливо заговорила:
— Ты катись, катись, колечко,
На весеннее крылечко…
А вот договорить она уже не успела — закатное солнце вспыхнуло огнем новогоднего костра.
И пришла темнота.
… Девушка в старой, залатанной одежонке, волоча за собой груженные хворостом санки, пробиралась через заснеженный лес. Холодно… ничего, сейчас она выберется на опушку, а там и до дома рукой подать. И можно будет прислониться к теплому печному боку, погреть замерзшие руки, выпить горячего взвара из сладких краснобоких яблок, насушенных впрок, на зиму…
Скоро все будет хорошо.
Она потерла замерзшие щеки и пошла вперед — туда, где за деревьями ей неожиданно привиделся жаркий красноватый отсвет новогоднего костра.
Страница 2 из 2
