Фандом: Ориджиналы. Элина вздыхает и пытается развязать шнуровку на своём платье — роскошном, тяжёлом, расшитом серебром, жёстком от крахмала, подобном тому, о котором она мечтала в далёком детстве, наблюдая за тем, как танцуют знатные дамы. В её воспоминаниях едва ли найдётся место для имён этих знатных дам, хотя, наверное, некоторых она теперь прекрасно знает.
Добавить в моё избранное
19 мин, 24 сек 12186
Сама Элина, правда, подобные места не слишком-то любит. Она не любит песок, не любит тепла — всё это кажется ей совершенно ненужным. Элине куда больше по нраву Ксандрет или Эннуи. Даже Изехтина, к которой она не имела ровным счётом никакого отношения и где едва ли могла часто бывать. Особняк Горской находится вдалеке от наиболее шумных улиц, окружённый огромным садом, какого, пожалуй, не было даже у Фюрстов.
Элина никогда не любила цветы, зато просто обожала фруктовые деревья, и в её саду таких много. Иван когда-то смеялся над её увлечением, однако Горской было всё равно — в цветах много красоты, но мало смысла. Такое ей совершенно не нужно. В её саду есть даже серебряная питахайя, привезённая Миркеа с Нейтральных земель много лет назад, кажется, с одного из осколков Старого Ибере, где располагался храм, посвящённый Эмине. Он говорил, что даже странно, что в саду Элины прижились эти деревья. Горская считала, что нет ничего удивительного в результате многодневных многочасовых усилий. Генерал старалась верить, что всё можно сделать, если заниматься достаточно много и достаточно упорно.
Элина снимает диадему со своей головы, осторожно кладёт на стол, а после начинает расплетать множество мелких косичек, которые составляли её причёску сегодня. И белоснежные локоны рассыпаются по её плечам. Она осторожно касается пальцами висков, массируя их — голова у снежной королевы на этот раз болит достаточно сильно, чтобы можно было обратить на это внимание. Женщина думает, что ей здорово повезло, что к дворянами она не имеет никакого отношения (если не считать отношения её легкомысленного братца с Алисой Вейзелл), иначе пришлось бы появляться ещё на скучных пирушках Киндеирна — совершенно однообразных по мнению Элины. Балы она всегда любила — танцы, красивую музыку, бесподобные платья юных дворянок… Было время, когда она тайком смотрела на балы через портьеру, боясь сделать лишний вдох — тогда всё это действие казалось ей почти сказкой. Лексей и Вольдемар смеялись над ней — они-то были старше, и могли появляться на балах всякий раз, когда им того хотелось. Тогда Элина принимала все слова за правду, верила в существование чудовищ и боялась, что они могут её обидеть. Теперь же Горской приходилось работать с этими чудовищами и понимать, что это они её боятся.
Она оглядывается вокруг и вспоминает, что оставляла в доме гостя — такое бывало довольно редко, так как к мадам Элине Горской мало кто любил приходить. Важных документов генерал дома не хранила да и гости у неё бывали так редко, и каждого она тщательно проверяла по всем базам. Юстиниан был адмиралом, имел хорошую репутацию в правительстве, и даже Сенат уважал его. Элина помнит его ещё тем робким мальчиком из самой приличной семьи в Ибере, дворянином. И белый генерал Ибере надеется, что это не из-за неё он кинулся в училище.
Элина вздыхает и пытается развязать шнуровку на своём платье — роскошном, тяжёлом, расшитом серебром, жёстком от крахмала, подобном тому, о котором она мечтала в далёком детстве, наблюдая за тем, как танцуют знатные дамы. В её воспоминаниях едва ли найдётся место для имён этих знатных дам, хотя, наверное, некоторых она теперь прекрасно знает.
В её воспоминаниях было совершенно неважно, как их зовут. Просто все они были принцессами, герцогинями, графинями, которым маленькая Элина завидовала всей душой. Некоторые из них были похожи на бабочек, некоторые — на птиц, а кто-то — на мраморные статуи, бесспорно красивые, но неживые. Как сейчас Элина — её считали бездушной, холодной, чёрствой, и пожалуй, это мнение женщине очень нравилось. Оно было очень удобным — так никто не смел подходить к ней ближе, чем ей того хотелось. По общепринятому мнению, снежные королевы не умеют чувствовать, их невозможно обидеть или задеть грубым словом. И это действительно так. Во всяком случае, отчасти. Гордыня — этот снежный порок — помогает справляться со многими невзгодами, просто не подпуская их достаточно близко, чтобы они хоть как-то могли навредить. Так было проще — быть генералом снега, быть «зимней феей», как насмешливо говорил Киндеирн, когда ему хотелось быть с ней любезным.
— Давай помогу, — говорит Юстиниан, подходя ближе и накрывая её руку своей.
Элина почти вздрагивает от неожиданности. А потом мягко усмехается и убирает свою руку. Пусть помогает. Шнуровка на боку куда удобнее, чем на спине и смотрится лучше, чем шнуровка на груди, однако не слишком-то удобна в использовании, если нет слуг. Иван был таким же эгоистом, каким была и она сама — это было хорошо, не стоило заботиться о его чувствах, он и сам вполне способен был это сделать. Рейнвейрс никогда не предлагал свою помощь, хотя и не просил её. Они были равными. Во всём. И Элина не чувствовала ответственности за него, не чувствовала вины, если он совершал дурные поступки — это было не её дело.
С Юстинианом всё было иначе. Он был младше, и впервые она видела его совсем ребёнком, на одном из дворянских родов.
Элина никогда не любила цветы, зато просто обожала фруктовые деревья, и в её саду таких много. Иван когда-то смеялся над её увлечением, однако Горской было всё равно — в цветах много красоты, но мало смысла. Такое ей совершенно не нужно. В её саду есть даже серебряная питахайя, привезённая Миркеа с Нейтральных земель много лет назад, кажется, с одного из осколков Старого Ибере, где располагался храм, посвящённый Эмине. Он говорил, что даже странно, что в саду Элины прижились эти деревья. Горская считала, что нет ничего удивительного в результате многодневных многочасовых усилий. Генерал старалась верить, что всё можно сделать, если заниматься достаточно много и достаточно упорно.
Элина снимает диадему со своей головы, осторожно кладёт на стол, а после начинает расплетать множество мелких косичек, которые составляли её причёску сегодня. И белоснежные локоны рассыпаются по её плечам. Она осторожно касается пальцами висков, массируя их — голова у снежной королевы на этот раз болит достаточно сильно, чтобы можно было обратить на это внимание. Женщина думает, что ей здорово повезло, что к дворянами она не имеет никакого отношения (если не считать отношения её легкомысленного братца с Алисой Вейзелл), иначе пришлось бы появляться ещё на скучных пирушках Киндеирна — совершенно однообразных по мнению Элины. Балы она всегда любила — танцы, красивую музыку, бесподобные платья юных дворянок… Было время, когда она тайком смотрела на балы через портьеру, боясь сделать лишний вдох — тогда всё это действие казалось ей почти сказкой. Лексей и Вольдемар смеялись над ней — они-то были старше, и могли появляться на балах всякий раз, когда им того хотелось. Тогда Элина принимала все слова за правду, верила в существование чудовищ и боялась, что они могут её обидеть. Теперь же Горской приходилось работать с этими чудовищами и понимать, что это они её боятся.
Она оглядывается вокруг и вспоминает, что оставляла в доме гостя — такое бывало довольно редко, так как к мадам Элине Горской мало кто любил приходить. Важных документов генерал дома не хранила да и гости у неё бывали так редко, и каждого она тщательно проверяла по всем базам. Юстиниан был адмиралом, имел хорошую репутацию в правительстве, и даже Сенат уважал его. Элина помнит его ещё тем робким мальчиком из самой приличной семьи в Ибере, дворянином. И белый генерал Ибере надеется, что это не из-за неё он кинулся в училище.
Элина вздыхает и пытается развязать шнуровку на своём платье — роскошном, тяжёлом, расшитом серебром, жёстком от крахмала, подобном тому, о котором она мечтала в далёком детстве, наблюдая за тем, как танцуют знатные дамы. В её воспоминаниях едва ли найдётся место для имён этих знатных дам, хотя, наверное, некоторых она теперь прекрасно знает.
В её воспоминаниях было совершенно неважно, как их зовут. Просто все они были принцессами, герцогинями, графинями, которым маленькая Элина завидовала всей душой. Некоторые из них были похожи на бабочек, некоторые — на птиц, а кто-то — на мраморные статуи, бесспорно красивые, но неживые. Как сейчас Элина — её считали бездушной, холодной, чёрствой, и пожалуй, это мнение женщине очень нравилось. Оно было очень удобным — так никто не смел подходить к ней ближе, чем ей того хотелось. По общепринятому мнению, снежные королевы не умеют чувствовать, их невозможно обидеть или задеть грубым словом. И это действительно так. Во всяком случае, отчасти. Гордыня — этот снежный порок — помогает справляться со многими невзгодами, просто не подпуская их достаточно близко, чтобы они хоть как-то могли навредить. Так было проще — быть генералом снега, быть «зимней феей», как насмешливо говорил Киндеирн, когда ему хотелось быть с ней любезным.
— Давай помогу, — говорит Юстиниан, подходя ближе и накрывая её руку своей.
Элина почти вздрагивает от неожиданности. А потом мягко усмехается и убирает свою руку. Пусть помогает. Шнуровка на боку куда удобнее, чем на спине и смотрится лучше, чем шнуровка на груди, однако не слишком-то удобна в использовании, если нет слуг. Иван был таким же эгоистом, каким была и она сама — это было хорошо, не стоило заботиться о его чувствах, он и сам вполне способен был это сделать. Рейнвейрс никогда не предлагал свою помощь, хотя и не просил её. Они были равными. Во всём. И Элина не чувствовала ответственности за него, не чувствовала вины, если он совершал дурные поступки — это было не её дело.
С Юстинианом всё было иначе. Он был младше, и впервые она видела его совсем ребёнком, на одном из дворянских родов.
Страница 2 из 6
