Фандом: Ориджиналы. Элина вздыхает и пытается развязать шнуровку на своём платье — роскошном, тяжёлом, расшитом серебром, жёстком от крахмала, подобном тому, о котором она мечтала в далёком детстве, наблюдая за тем, как танцуют знатные дамы. В её воспоминаниях едва ли найдётся место для имён этих знатных дам, хотя, наверное, некоторых она теперь прекрасно знает.
Добавить в моё избранное
19 мин, 24 сек 12187
И потом — это она лечила его тогда. И это одна из тех страниц в книге её жизни, которые Горская стремится забыть. А ещё Юстиниан пытался заботиться. С Рейнвейрсом такого можно было не ждать — и сама Элина не слишком-то желала окутывать его заботой и вниманием, а уж он тем более.
Пальцы адмирала быстро распутывают шнуровку на её платье, но дышать от этого свободнее не становится — под платьем ещё тугой корсет. Юстиниан помогает ей снять верхнее платье из парчи — когда-то Элина (ей было тогда не больше шести или семи лет) загадала на нерастаявшую в её руке снежинку желание всегда носить платья из парчи, атласа и тафты. Желание, пожалуй, сбылось. Как и желание носить почти каждый день диадемы, тиары и эннены. Теперь у неё есть такая возможность, плавно переросшая в необходимость, в тот образ, который Элина сама себе смогла создать… Образ совершенной ледяной ведьмы, никогда не совершающей ошибок и не прощающей их кому-либо.
Руки у Юстиниана горячие. Горская считала бы так же, даже если бы не была снежной королевой, генералом инея и изморози, а так же зимней феей — её коллеги и подчинённые умели выдумывать прозвища и просто обожали этим заниматься, будто бы других дел у них никогда и не было. Цецил совершенно не вписывается в атмосферу Ксандрета — в нём нет той ледяной жестокости, какая присутствует в каждом движении похожего на снежного барса Сонга, нет того равнодушия, которое разъедает душу Эрика, нет ледяной идеальности, к которой изо всех сил всегда стремилась Горская, впрочем, ей не приходилось для этого очень стараться. Возможно, в душе она всегда была той зимней феей, какой её называл Астарн. Даже когда была ещё ребёнком.
А на Ксандрете снова снег — Элина видит его в окно. Она видит, как снег ложится на хрустальные статуи в её саду, на чугунную решётку — эскиз для её изготовления ей помогал рисовать Филипп, когда настроение у него бывало получше (до его женитьбы на племяннице Киндеирна). А на Ксандрете снова снег, а это значит, что завтра уровень станет практически полностью белым. И ещё более красивым — он не потускнеет от этого, вовсе нет, станет даже ещё ярче. А замёрзшие фонтаны будут петь — когда Элине только доверили Ксандрет она и сама не верила в то, что подобное может стать реальным. В детстве ей рассказывали множество сказок, но только во взрослом возрасте она поняла, что на Ибере почти все сказки реальны. И кошмары тоже. А на кристально чистом Ксандрете, состоящим из камня, ручьёв и снега явью для Элины обернулись все её мечты и страхи. Всё то, что она могла вообразить в далёком детстве. Только вот вряд ли для всех этот уровень значит столько же, как и для Горской.
— Зачем я тебе? — спрашивает Элина, и сама не узнаёт своего голоса, который звучит непривычно сипло.
Получается неожиданно грустно. Словно бы сама Элина чувствует что-то к этому мальчишке — обаятельному и свободному, свободному от всех обязательств и чётких рамок поведения, которые Горская накладывала на себя сама, чтобы чувствовать себя уверенной в любой ситуации. Чтобы не чувствовать вины за некоторые свои решения — всегда проще объяснить свой выбор тем, что так просто следует поступить, тем, что выбора никогда и не было.
Она привыкла к корсетам. Давно привыкла — с тех самых пор, когда ей впервые разрешили надеть данный предмет гардероба на себя, а это было ещё в ту пору, когда Элина не умела читать. Корсеты были примером тех жёстких рамок, в которые она сама себя загнала для собственного удобства и спокойствия. И женщина никогда не чувствовала себя в них неудобно, но сегодня корсет почему-то мешает ей дышать. И Элине хочется упасть — упасть со своего пьедестала куда-нибудь на диван и рассмеяться несмешной шутке, и развалиться на диване, забыв про вечно прямую спину, и закутаться в шёлковый халат, который куда удобнее этих корсетов и парчовых платьев, и хочется показать свои крылья любому, всем, каждому, и хочется снять маску безразличия, равнодушия, холодности. Только вот это не маска. Это действительно её лицо. Лицо, а не маска, которую в любой момент можно снять.
Наверное, думается женщине, ей совсем необязательно знать ответ на свой вопрос. Какая разница? Какая ей разница, почему Юстиниан так часто бывает у неё, почему старается проводить рядом всё своё свободное время, которого у него, надо сказать, не так уж много — адмиралы были, порой, ещё более загружены разной работой, нежели генералы. Пусть тратит своё время, если оно ему кажется таким ненужным, если у него нет никаких других дел и развлечений.
Юстиниан растерянно бормочет что-то, и Элина слышит лишь слово «нужна», и женщине хочется грустно улыбнуться и покачать головой, потому что вряд ли, даже если это и так, он когда-нибудь сможет забрать у неё то одиночество, в котором генерал порой отчаянно нуждалась, потому что вряд ли она когда-нибудь сможет дать ему те тепло и уют, в которых, должно быть, нуждался он сам.
Пальцы адмирала быстро распутывают шнуровку на её платье, но дышать от этого свободнее не становится — под платьем ещё тугой корсет. Юстиниан помогает ей снять верхнее платье из парчи — когда-то Элина (ей было тогда не больше шести или семи лет) загадала на нерастаявшую в её руке снежинку желание всегда носить платья из парчи, атласа и тафты. Желание, пожалуй, сбылось. Как и желание носить почти каждый день диадемы, тиары и эннены. Теперь у неё есть такая возможность, плавно переросшая в необходимость, в тот образ, который Элина сама себе смогла создать… Образ совершенной ледяной ведьмы, никогда не совершающей ошибок и не прощающей их кому-либо.
Руки у Юстиниана горячие. Горская считала бы так же, даже если бы не была снежной королевой, генералом инея и изморози, а так же зимней феей — её коллеги и подчинённые умели выдумывать прозвища и просто обожали этим заниматься, будто бы других дел у них никогда и не было. Цецил совершенно не вписывается в атмосферу Ксандрета — в нём нет той ледяной жестокости, какая присутствует в каждом движении похожего на снежного барса Сонга, нет того равнодушия, которое разъедает душу Эрика, нет ледяной идеальности, к которой изо всех сил всегда стремилась Горская, впрочем, ей не приходилось для этого очень стараться. Возможно, в душе она всегда была той зимней феей, какой её называл Астарн. Даже когда была ещё ребёнком.
А на Ксандрете снова снег — Элина видит его в окно. Она видит, как снег ложится на хрустальные статуи в её саду, на чугунную решётку — эскиз для её изготовления ей помогал рисовать Филипп, когда настроение у него бывало получше (до его женитьбы на племяннице Киндеирна). А на Ксандрете снова снег, а это значит, что завтра уровень станет практически полностью белым. И ещё более красивым — он не потускнеет от этого, вовсе нет, станет даже ещё ярче. А замёрзшие фонтаны будут петь — когда Элине только доверили Ксандрет она и сама не верила в то, что подобное может стать реальным. В детстве ей рассказывали множество сказок, но только во взрослом возрасте она поняла, что на Ибере почти все сказки реальны. И кошмары тоже. А на кристально чистом Ксандрете, состоящим из камня, ручьёв и снега явью для Элины обернулись все её мечты и страхи. Всё то, что она могла вообразить в далёком детстве. Только вот вряд ли для всех этот уровень значит столько же, как и для Горской.
— Зачем я тебе? — спрашивает Элина, и сама не узнаёт своего голоса, который звучит непривычно сипло.
Получается неожиданно грустно. Словно бы сама Элина чувствует что-то к этому мальчишке — обаятельному и свободному, свободному от всех обязательств и чётких рамок поведения, которые Горская накладывала на себя сама, чтобы чувствовать себя уверенной в любой ситуации. Чтобы не чувствовать вины за некоторые свои решения — всегда проще объяснить свой выбор тем, что так просто следует поступить, тем, что выбора никогда и не было.
Она привыкла к корсетам. Давно привыкла — с тех самых пор, когда ей впервые разрешили надеть данный предмет гардероба на себя, а это было ещё в ту пору, когда Элина не умела читать. Корсеты были примером тех жёстких рамок, в которые она сама себя загнала для собственного удобства и спокойствия. И женщина никогда не чувствовала себя в них неудобно, но сегодня корсет почему-то мешает ей дышать. И Элине хочется упасть — упасть со своего пьедестала куда-нибудь на диван и рассмеяться несмешной шутке, и развалиться на диване, забыв про вечно прямую спину, и закутаться в шёлковый халат, который куда удобнее этих корсетов и парчовых платьев, и хочется показать свои крылья любому, всем, каждому, и хочется снять маску безразличия, равнодушия, холодности. Только вот это не маска. Это действительно её лицо. Лицо, а не маска, которую в любой момент можно снять.
Наверное, думается женщине, ей совсем необязательно знать ответ на свой вопрос. Какая разница? Какая ей разница, почему Юстиниан так часто бывает у неё, почему старается проводить рядом всё своё свободное время, которого у него, надо сказать, не так уж много — адмиралы были, порой, ещё более загружены разной работой, нежели генералы. Пусть тратит своё время, если оно ему кажется таким ненужным, если у него нет никаких других дел и развлечений.
Юстиниан растерянно бормочет что-то, и Элина слышит лишь слово «нужна», и женщине хочется грустно улыбнуться и покачать головой, потому что вряд ли, даже если это и так, он когда-нибудь сможет забрать у неё то одиночество, в котором генерал порой отчаянно нуждалась, потому что вряд ли она когда-нибудь сможет дать ему те тепло и уют, в которых, должно быть, нуждался он сам.
Страница 3 из 6
