Фандом: Ориджиналы. Элина вздыхает и пытается развязать шнуровку на своём платье — роскошном, тяжёлом, расшитом серебром, жёстком от крахмала, подобном тому, о котором она мечтала в далёком детстве, наблюдая за тем, как танцуют знатные дамы. В её воспоминаниях едва ли найдётся место для имён этих знатных дам, хотя, наверное, некоторых она теперь прекрасно знает.
Добавить в моё избранное
19 мин, 24 сек 12188
Юстиниан словно оправдывается, хотя вряд ли ему есть в чём, уж с его-то мягкостью, пожалуй, это Элине стоит оправдывать свою холодность, пусть та родилась, наверное, вместе с ней.
Она стоит к нему спиной и прекрасно чувствует его дыхание на своей шее и руки на своём животе. И каждый выдох, каждое прикосновение словно обжигает. И Элине хочется стоять так долго-долго, чтобы он согревал её — согревал саму снежную королеву, потому что вряд ли кто-нибудь осмелится сделать нечто подобное, потому что вряд ли когда-нибудь в её жизни появится кто-нибудь, кто любил бы её так же сильно и преданно. И Горская отчаянно борется с желанием оставить всё как есть, не сопротивляться его напору, желанием, что недавно поселилось в её душе и никак не хотело её покидать.
Она тоже имеет право на счастье, твердило это желание со старательностью, которую можно было ожидать от самой Элины. Она тоже имеет право на дом, на того, кто будет ждать её, на того, кому будет позволено видеть её крылья — и трогать их. Она тоже имеет право на личную жизнь и любовь, ту, о которой обычно мечтала её сестрица, Гликерия, что с малых лет грезила лишь об этом, тогда как остальные в их семействе мечтали пробиться наверх, в высший свет. Или не мечтали. Во всяком случае, мечтала сама Элина. Она тоже имеет право на душу.
Нет, не имеет, твердит себе Элина, пряча ненужные мысли далеко в подсознание.
Генералы в Ибере — бездушные твари, которые поставлены охранять порядок и общественное спокойствие от возможных нарушителей (таких, как сынок алого генерала или великая княжна Сибилла Изидор) и преступников. Генералам не позволено быть счастливыми, и если кому и удастся преодолеть эту стену, то уж точно не Элине — Николаю и, быть может, Киндеирну, но никому больше. Это они были любимцами императрицы и Ибере, несмотря на то, что нарушали правила чаще остальных генералов. Или именно потому, что имели наглость их нарушать.
Люди обычно называют всех жителей Ибере — демонами. Это, пожалуй, и логично — им не нравятся крылья, им не нравится то, что почти все в Ибере владеют магией, которая им и не снилась, им не нравится, что они могут жить вечно, если их не убить — не то, что сами люди, срок жизни которых ограничен. Люди считают всех из Ибере — чудовищами. И стоит только подумать, что люди могут придумать про генералов — раз уж они являются чудовищами даже для своих, — как хочется расхохотаться в голос.
Элина Горская вовсе не та женщина, от которой стоит ждать любви, верности и благодушия.
И именно поэтому Элина отстраняется от адмирала, присаживается на диван — жёсткий, неудобных для всех, кроме самой женщины. Ей и самой бывает стыдно за тот холодный приём, какой она раз за разом ему оказывает, стараясь прогнать, образумить… И Элина старается как-то смягчить то впечатление, которое она сейчас, должно быть, производит. Ей не хочется отталкивать его совсем. Не хочется потерять того хорошего друга, которым он бесспорно являлся. Ей не хочется знать, что во всём Ибере нет никого, кому она была бы дорога.
— Найди себе хорошую девочку, Юстиниан, — вздыхает Горская, наклоняясь, чтобы снять с себя туфли. — Люби её и живи с ней счастливо.
А не то попадётся тебе кто-нибудь вроде Алисы Вейзел, хочется рассмеяться Горской — Лексей никогда не знал, чего он ищет в женщинах, прежде чем увидел Алису, что являлась, как ни забавно, родной сестрой Сонга. А не то я могу передумать и оставить тебя себе, хочется серьёзно сказать генералу, но она прекрасно понимает, что Цецила это только подстегнёт к дальнейшим действиям, а не остановит, как ей хотелось бы больше всего на свете.
Элина знала это, потому что перед её глазами всё ещё стоял пример Вольдемара — тому не повезло даже больше, чем Лексею. Алиса, может, и бывала порой стервой, но её требования были вполне объяснимы. Если бы не Алиса, сама Элина занялась бы отловом Лексея из тех сомнительных заведений, куда он отправлялся каждый раз, когда появлялась такая возможность. О судьбе несчастного Вольдемара Горской даже говорить порой не хотелось.
Элина никогда не позволяла Юстиниану расшнуровывать свой корсет — генералы не могут всю жизнь просидеть в кабинете, перебирая огромное множество бумажек и занимаясь написанием тонны бессмысленных отчётов. И пусть сама она в своё время выправляла спину Юстиниану, её шрамы ему видеть совсем необязательно. Элина привыкла чувствовать себя красивой, привыкла восхищать — во всём, каждым своим жестом, каждым словом. А шрамы были лишь ненужным напоминанием о собственных победах, о том, как нелегко они порой давались. Воспоминанием, которое было никак не свести, которое можно было только спрятать. Прятать под множеством слоёв тяжёлой, плотной одежды. Закрывать полностью, не давая никакой возможностью догадаться об этом уродстве.
Должно быть, это не совсем правильно — во всём и всегда стараться оставаться холодной, сдержанной, учтивой.
Она стоит к нему спиной и прекрасно чувствует его дыхание на своей шее и руки на своём животе. И каждый выдох, каждое прикосновение словно обжигает. И Элине хочется стоять так долго-долго, чтобы он согревал её — согревал саму снежную королеву, потому что вряд ли кто-нибудь осмелится сделать нечто подобное, потому что вряд ли когда-нибудь в её жизни появится кто-нибудь, кто любил бы её так же сильно и преданно. И Горская отчаянно борется с желанием оставить всё как есть, не сопротивляться его напору, желанием, что недавно поселилось в её душе и никак не хотело её покидать.
Она тоже имеет право на счастье, твердило это желание со старательностью, которую можно было ожидать от самой Элины. Она тоже имеет право на дом, на того, кто будет ждать её, на того, кому будет позволено видеть её крылья — и трогать их. Она тоже имеет право на личную жизнь и любовь, ту, о которой обычно мечтала её сестрица, Гликерия, что с малых лет грезила лишь об этом, тогда как остальные в их семействе мечтали пробиться наверх, в высший свет. Или не мечтали. Во всяком случае, мечтала сама Элина. Она тоже имеет право на душу.
Нет, не имеет, твердит себе Элина, пряча ненужные мысли далеко в подсознание.
Генералы в Ибере — бездушные твари, которые поставлены охранять порядок и общественное спокойствие от возможных нарушителей (таких, как сынок алого генерала или великая княжна Сибилла Изидор) и преступников. Генералам не позволено быть счастливыми, и если кому и удастся преодолеть эту стену, то уж точно не Элине — Николаю и, быть может, Киндеирну, но никому больше. Это они были любимцами императрицы и Ибере, несмотря на то, что нарушали правила чаще остальных генералов. Или именно потому, что имели наглость их нарушать.
Люди обычно называют всех жителей Ибере — демонами. Это, пожалуй, и логично — им не нравятся крылья, им не нравится то, что почти все в Ибере владеют магией, которая им и не снилась, им не нравится, что они могут жить вечно, если их не убить — не то, что сами люди, срок жизни которых ограничен. Люди считают всех из Ибере — чудовищами. И стоит только подумать, что люди могут придумать про генералов — раз уж они являются чудовищами даже для своих, — как хочется расхохотаться в голос.
Элина Горская вовсе не та женщина, от которой стоит ждать любви, верности и благодушия.
И именно поэтому Элина отстраняется от адмирала, присаживается на диван — жёсткий, неудобных для всех, кроме самой женщины. Ей и самой бывает стыдно за тот холодный приём, какой она раз за разом ему оказывает, стараясь прогнать, образумить… И Элина старается как-то смягчить то впечатление, которое она сейчас, должно быть, производит. Ей не хочется отталкивать его совсем. Не хочется потерять того хорошего друга, которым он бесспорно являлся. Ей не хочется знать, что во всём Ибере нет никого, кому она была бы дорога.
— Найди себе хорошую девочку, Юстиниан, — вздыхает Горская, наклоняясь, чтобы снять с себя туфли. — Люби её и живи с ней счастливо.
А не то попадётся тебе кто-нибудь вроде Алисы Вейзел, хочется рассмеяться Горской — Лексей никогда не знал, чего он ищет в женщинах, прежде чем увидел Алису, что являлась, как ни забавно, родной сестрой Сонга. А не то я могу передумать и оставить тебя себе, хочется серьёзно сказать генералу, но она прекрасно понимает, что Цецила это только подстегнёт к дальнейшим действиям, а не остановит, как ей хотелось бы больше всего на свете.
Элина знала это, потому что перед её глазами всё ещё стоял пример Вольдемара — тому не повезло даже больше, чем Лексею. Алиса, может, и бывала порой стервой, но её требования были вполне объяснимы. Если бы не Алиса, сама Элина занялась бы отловом Лексея из тех сомнительных заведений, куда он отправлялся каждый раз, когда появлялась такая возможность. О судьбе несчастного Вольдемара Горской даже говорить порой не хотелось.
Элина никогда не позволяла Юстиниану расшнуровывать свой корсет — генералы не могут всю жизнь просидеть в кабинете, перебирая огромное множество бумажек и занимаясь написанием тонны бессмысленных отчётов. И пусть сама она в своё время выправляла спину Юстиниану, её шрамы ему видеть совсем необязательно. Элина привыкла чувствовать себя красивой, привыкла восхищать — во всём, каждым своим жестом, каждым словом. А шрамы были лишь ненужным напоминанием о собственных победах, о том, как нелегко они порой давались. Воспоминанием, которое было никак не свести, которое можно было только спрятать. Прятать под множеством слоёв тяжёлой, плотной одежды. Закрывать полностью, не давая никакой возможностью догадаться об этом уродстве.
Должно быть, это не совсем правильно — во всём и всегда стараться оставаться холодной, сдержанной, учтивой.
Страница 4 из 6
