Фандом: Отблески Этерны. Постканон. Излом позади. Дриксен и Талиг в состоянии вялотекущей войны. Каждая страна пытается доказать свое превосходство на море, постоянные стычки поощряются главами государств.
Добавить в моё избранное
28 мин, 10 сек 7743
По-моему, они намерены отменить ваш приказ — адъютант возник на пороге вместе с растерянным Густавом.
Олаф поймал пронзительный взгляд Вальдеса и спокойно поправил шпагу:
— Юрген, Густав, Армандо, останетесь с вице-адмиралом. Никого не впускать!
— Олаф, вы собираетесь выйти к ним вот так, в одиночку?
— Да.
Команда «Аделхард» выстроилась во фронт, наблюдая за герцогом фок Штаубенбергом и его приближенными.
— Рулевой, дальше мы не идем! Положить руля к ветру! Ложимся в дрейф!
— Но, господин Штаубенберг, приказ адмирала цур зее…
— Господин Кальдмеер больше не будет выполнять обязанности адмирала цур зее, — начал Дитер. — Поэтому потрудитесь выполнить мой приказ… — окончание фразы потонуло в изумленном гомоне, который вдруг разом смолк. Штаубенберг обернулся — Ледяной Олаф появился на пороге своей каюты. Сейчас он, как никогда, оправдывал свое прозвище.
— Арестовать его! — скомандовал Дитер своим подручным. Те двинулись было к адмиралу цур зее, но Ледяной сделал шаг вперед и буквально пригвоздил их к палубе презрительным взглядом… Трусы! Жалкие трусы, перестающие соображать при виде этого… выходца. Стоит ему появиться — и у них подгибаются колени. Дитер помедлил, повернулся к капитану.
— Что же вы стоите, шаутбенахт? Не слышали моего приказа?
Но и Грассе молчал, испуганно глядя на Ледяного… Угораздило герцога Штаубенберга командовать такими ничтожествами! Кальдмеер стоял прямо, откинув голову. Он еще не произнес ни одного слова, с тех пор, как появился на палубе — глаза прищурены, губы сжаты. Да это вообще человек или каменная статуя? Перед всей командой Дитер обратился к Кальдмееру:
— Господин Кальдмеер, я обвиняю вас в измене. Ради вашего друга-фрошера вы…
— Довольно, — перебил его Ледяной. Его рука лежала на эфесе шпаги. — Угодно вам выяснить отношения здесь и сейчас?
Дитер вспыхнул. Дуэль с оружейником? С изменником кесарии? С государственным преступником? Да что этот выскочка вообще вообразил?
— Я дерусь только с равными себе, — выплюнул он. — А вас, господин Кальдмеер, таковым не считал и не считаю. Вы будете арестованы и…
Штаубенберг подавился словами — прямо на него уставилось дуло непонятно откуда взявшегося пистолета. Он не услышал выстрела — только отчаянные, рыдающие голоса чаек.
Олаф сунул за пояс разряженный пистолет и повернулся к убитому спиной.
— Команде занять свои места. Остальным — разойтись!
К нему подбежал Густав, начал что-то говорить, но Кальдемеер покачал головой:
— Не сейчас! Прошу меня простить.
На душе было пусто и мерзко.
Никого не хотелось видеть, даже Густава. Только Вальдес не был неприятен ему сейчас — против его общества Олаф не возражал, но не бросаться же к нему за утешением! Тактичный Густав оставил его одного и заодно увел Юргена. Мерный шум ночного моря и звезды всегда успокаивали… Олаф уже не мог думать и просто сидел в странном оцепенении. Он считал Штаубенберга мерзавцем и знал, что тот мечтал его уничтожить. Попытка поднять мятеж на военном корабле — слишком серьезное преступление, чтобы колебаться, и все же… Кальдмеер предпочел бы поединок чести, а не выстрел — теперь и это воспоминание будет острым когтем царапать по сердцу.
Олаф скользил взглядом по равнодушным звездам… Чем ближе к югу, тем они крупнее и ярче. Он видел эту картину тысячу раз и всегда поражался: почему в теплых широтах так много звезд, неужели им не тесно на черном бархатном небе? И луна здесь странная, перевернутая, и ночь гораздо темнее. От тумана не осталось и следа, а вот чайки… Их становится все больше и больше.
Послышались неуверенные шаги, и Олаф увидел Вальдеса. Кальдмеер привстал, помогая ему устроиться на палубе. Он уже готовился к спору на тему: мне не нужны жертвы, подумайте о себе, и так далее… Но Ротгер молчал и просто сидел рядом, только глядел не в небо, а куда-то вниз, на темные волны. В его присутствии каменное напряжение ослабевало, даже тяжелые мысли отступали… Кальдмеер был благодарен Бешеному и за это, и за молчание. Оказывается, с ним так легко молчать.
— Мой адмирал, они исчезли! Взяли вельбот и отчалили ночью, никто не слышал, как… Виноват. Они, в смысле, Вальдес со своими, — от волнения Юрген не мог докладывать, как полагается. Ледяной горько усмехнулся: что произошло, ему стало ясно с первых же слов. Он ушел — раненый, едва держащийся на ногах. Не хотел подвергать его, Олафа, опасности. Не принял жертвы… Ледяной бросился на палубу, оглядел пустой горизонт — воздух был чист и прозрачен, светило солнце и мерно дышало искрящееся светлое южное море… Никого, только белоснежные чайки носятся над палубой, их гладкие перья блестят алмазами в солнечных лучах… Догонять бессмысленно, да и у каждого из них есть право решать свою судьбу.
— Юрген, прикажите рулевому взять курс на Метхенберг. Идем обратно.
Олаф поймал пронзительный взгляд Вальдеса и спокойно поправил шпагу:
— Юрген, Густав, Армандо, останетесь с вице-адмиралом. Никого не впускать!
— Олаф, вы собираетесь выйти к ним вот так, в одиночку?
— Да.
Команда «Аделхард» выстроилась во фронт, наблюдая за герцогом фок Штаубенбергом и его приближенными.
— Рулевой, дальше мы не идем! Положить руля к ветру! Ложимся в дрейф!
— Но, господин Штаубенберг, приказ адмирала цур зее…
— Господин Кальдмеер больше не будет выполнять обязанности адмирала цур зее, — начал Дитер. — Поэтому потрудитесь выполнить мой приказ… — окончание фразы потонуло в изумленном гомоне, который вдруг разом смолк. Штаубенберг обернулся — Ледяной Олаф появился на пороге своей каюты. Сейчас он, как никогда, оправдывал свое прозвище.
— Арестовать его! — скомандовал Дитер своим подручным. Те двинулись было к адмиралу цур зее, но Ледяной сделал шаг вперед и буквально пригвоздил их к палубе презрительным взглядом… Трусы! Жалкие трусы, перестающие соображать при виде этого… выходца. Стоит ему появиться — и у них подгибаются колени. Дитер помедлил, повернулся к капитану.
— Что же вы стоите, шаутбенахт? Не слышали моего приказа?
Но и Грассе молчал, испуганно глядя на Ледяного… Угораздило герцога Штаубенберга командовать такими ничтожествами! Кальдмеер стоял прямо, откинув голову. Он еще не произнес ни одного слова, с тех пор, как появился на палубе — глаза прищурены, губы сжаты. Да это вообще человек или каменная статуя? Перед всей командой Дитер обратился к Кальдмееру:
— Господин Кальдмеер, я обвиняю вас в измене. Ради вашего друга-фрошера вы…
— Довольно, — перебил его Ледяной. Его рука лежала на эфесе шпаги. — Угодно вам выяснить отношения здесь и сейчас?
Дитер вспыхнул. Дуэль с оружейником? С изменником кесарии? С государственным преступником? Да что этот выскочка вообще вообразил?
— Я дерусь только с равными себе, — выплюнул он. — А вас, господин Кальдмеер, таковым не считал и не считаю. Вы будете арестованы и…
Штаубенберг подавился словами — прямо на него уставилось дуло непонятно откуда взявшегося пистолета. Он не услышал выстрела — только отчаянные, рыдающие голоса чаек.
Олаф сунул за пояс разряженный пистолет и повернулся к убитому спиной.
— Команде занять свои места. Остальным — разойтись!
К нему подбежал Густав, начал что-то говорить, но Кальдемеер покачал головой:
— Не сейчас! Прошу меня простить.
На душе было пусто и мерзко.
Никого не хотелось видеть, даже Густава. Только Вальдес не был неприятен ему сейчас — против его общества Олаф не возражал, но не бросаться же к нему за утешением! Тактичный Густав оставил его одного и заодно увел Юргена. Мерный шум ночного моря и звезды всегда успокаивали… Олаф уже не мог думать и просто сидел в странном оцепенении. Он считал Штаубенберга мерзавцем и знал, что тот мечтал его уничтожить. Попытка поднять мятеж на военном корабле — слишком серьезное преступление, чтобы колебаться, и все же… Кальдмеер предпочел бы поединок чести, а не выстрел — теперь и это воспоминание будет острым когтем царапать по сердцу.
Олаф скользил взглядом по равнодушным звездам… Чем ближе к югу, тем они крупнее и ярче. Он видел эту картину тысячу раз и всегда поражался: почему в теплых широтах так много звезд, неужели им не тесно на черном бархатном небе? И луна здесь странная, перевернутая, и ночь гораздо темнее. От тумана не осталось и следа, а вот чайки… Их становится все больше и больше.
Послышались неуверенные шаги, и Олаф увидел Вальдеса. Кальдмеер привстал, помогая ему устроиться на палубе. Он уже готовился к спору на тему: мне не нужны жертвы, подумайте о себе, и так далее… Но Ротгер молчал и просто сидел рядом, только глядел не в небо, а куда-то вниз, на темные волны. В его присутствии каменное напряжение ослабевало, даже тяжелые мысли отступали… Кальдмеер был благодарен Бешеному и за это, и за молчание. Оказывается, с ним так легко молчать.
— Мой адмирал, они исчезли! Взяли вельбот и отчалили ночью, никто не слышал, как… Виноват. Они, в смысле, Вальдес со своими, — от волнения Юрген не мог докладывать, как полагается. Ледяной горько усмехнулся: что произошло, ему стало ясно с первых же слов. Он ушел — раненый, едва держащийся на ногах. Не хотел подвергать его, Олафа, опасности. Не принял жертвы… Ледяной бросился на палубу, оглядел пустой горизонт — воздух был чист и прозрачен, светило солнце и мерно дышало искрящееся светлое южное море… Никого, только белоснежные чайки носятся над палубой, их гладкие перья блестят алмазами в солнечных лучах… Догонять бессмысленно, да и у каждого из них есть право решать свою судьбу.
— Юрген, прикажите рулевому взять курс на Метхенберг. Идем обратно.
Страница 8 из 9
