Вальс в темноте

Откуда-то доносились звуки вальса, руки девушки щекотали длинные пряди чьих-то волос ― она приоткрыла глаза: рыжие, красивый червонный оттенок, ― промежность снова распирало, и Гермиону уносил вальс, с ритмом которого совпадали толчки, всё быстрее и быстрее, всё дальше и дальше отсюда, и всё равно, что так темно…

Стало холодно, потом снова тепло, Гермиона представляла тёплую темноту, которая уносит её ― раз-два-три, раз-два-три…

― Как прекрасно… ― произнесла Беллатриса откуда-то издалека.

― Действительно, Белл, ― ответил ей мужской голос. ― Обливиэйт!

Гермиона слышала чей-то смех, но не особо обращала на него внимания. Важнее казалось то, что у неё внутри всё скользко и влажно, ― нужно было как-то это исправить, но она не могла.

― Что ты сделал с моей женой?

― Применил Обливиэйт…

― Так неудачно, надо же.

― Как будто ты сожалеешь.

― Нет. А Лорд?

― Что Лорд? Это же её палочка. Не надо было позволять девчонке до неё добраться. А нас тут вообще не было…

― Кстати о девчонке. Кажется, она её затрахала.

― Не без нашей помощи.

― Надо было сразу ставить щит, какого гиппогрифа ты медлил?

― Заткнись и дай плащ.

― Понесёшь сам.

― А ты её и не поднимешь.

Гермиона почувствовала, что её во что-то заворачивают. Она умерла? Конечно, Беллатриса затанцевала её до смерти, толкнула в темноту вокруг них… Гермиону взяли на руки.

Девушка бесстрастно смотрела, как мимо проплывает стол, потом диван, на котором с отсутствующим выражением лица сидит какая-то женщина, потом косяк двери… Гермиона вцепилась в чьи-то широкие плечи, потрогала короткий рыжий хвостик ― этот оттенок тоже был хорош в свете ламп в коридоре, ― и засопела, пряча лицо.

― Говори адрес!

― Адрес! Как там тебя… Грейнджер!

Гермиона приподняла голову, когда её ущипнули за ногу.

― Какой адрес? ― прошелестела она, следя за тем, что ещё сделает рука, до самых пальцев закрытая кружевной манжетой.

― Площадь Гриммо, а дальше?

― Двена… двена… ― произнесла девушка и запнулась. Она помнила, что этот адрес важен и его нельзя говорить кому ни попадя, но какое это теперь имело значение, если война стала другой и перешла на иные рубежи?

― Площадь Гриммо, двенадцать, ― произнёс голос у неё над ухом. Красивый голос, что-то в нём было… притягательное, и Гермионе захотелось услышать его ещё раз. Но её протащило через какую-то воронку, стало очень холодно. Потом она почувствовала под собой какие-то холодные доски и едва не заплакала оттого, что её оставили.

― Стучи и уходим!

Раздался громкий стук и два хлопка. Гермиона с трудом разлепила глаза. Площадь Гриммо была пуста. Сильный ветер сдувал снег с крыш и с припаркованных машин. Вихри текли в воздухе, сплетались, танцуя, ― раз-два-три, раз-два-три ― и редкие фонари освещали извивающихся снежных змеев.

Не слыша шагов с другой стороны двери, девушка снова закрыла глаза. После утомительного вальса нужно было отдохнуть.