Скитальцы

Песен, еще не написанных, сколько?

Скажи, кукушка,

Пропой.

В городе мне жить или на выселках?

Камнем лежать или гореть звездой,

Звездой?

— Старик, дай закурить, — бесцеремонно и бестактно вторгся нагловатый тон в отрешённо-блаженное созерцательное состояние умотавшегося долгим скучным путём шофёра, только что затормозившего замученный «холф» на замершей к полудню улице дорожного посёлка.

Тяжело вздохнув и с минуту поёрзав на краю сиденья, тягостно и скупо раздумывая, стоит ли врать о закончившихся дешёвых сигаретах — их с позавчерашнего утра оставалось только две или три, всё равно бы пришлось идти в лавку к Розе за свежими, владелец ещё крепкого грузовика Бартольд Тамм — далеко не старик, хоть и признающий с житейским равнодушием, что, пожалуй, его пропахшие маслом и бензином руки уже совсем не так хорошо копаются в моторах, как прежде — ещё раз посмотрел в серьёзные тёмные глаза попутчика, обречённо вздохнул, вынул из тощего кармана мятую пачку в горсти с зажигалкой и нехотя протянул ему.

— Забирай, всё равно они дрянные.

Правду говоря, Бартольд c некоторой надеждой ожидал, что тот по всем джентльменским законам, учитывая недавние задушевные беседы обо всём подряд, великодушно поделится милостиво одолженным табаком, но бродяга — плечистый взлохмаченный парень в чёрной куртке, с походной сумкой за развёрнутой спиной, и Бартольду отчего-то смутно казалось, что где-то он его уже видел — не объявляли ли когда-то на него в криминальный розыск? не ошибиться бы, — преспокойно зажал одну сигарету в зубах, деловито сунул оставшиеся в карман, два раза щёлкнул зажигалкой, досадно затухшей при первом щелчке, и с облегчением прикурил, машинально затягиваясь и выдыхая тонкий, сразу же подхватываемый летним свежим ветром горький дым.

— Спасибо, — немного извинительно и искренне дружелюбно сказал второй случайный товарищ по скучному пути в Халенберг — по-сержантски остриженная серьёзная девушка в полусолдатской старой одежде, поправляя широкий ремень вещевого рюкзака, перетягивавший упругую грудь. Склонный к придиркам и подозрениям Бартольд сначала не особенно доверял её мальчишескому виду и косился на хитрые переплетения татуировки на её плече, но со временем смягчился: девушка хоть и не поддерживала их разговор — горожанин и беглый быстро разговорились, причём говорил больше попутчик, и Бартольд, сосредоточившийся на дороге, под конец уже просто перестал поддакивать, признавая его правоту, и только подавленно кивал, в очередной раз боясь наткнуться на распалённый долгим разговором, чуть ли не сверлящий насквозь раздражённо-пылкий взгляд: «Слушай, старик, ведь не дошла до вас война? Не дошла? Вот представь, как это — когда твоего человека, которого ты каждый день видишь, стреляют или режут? Вот ты бы разве не встал и не пошёл чуть не весь мир себе забирать?» — но не пыталась встрять, всё больше скромно помалкивала, лишь пару раз спросила, долго ли ещё ехать, исподлобья блестя недетскими зелёными глазами, и только немелодично напевала какую-то деревенскую песенку, мягко накручивая на палец отросшую светлую прядь, спадавшую на широкий лоб.

О войне Бартольд вспоминать вообще не хотел и предпочитал думать, что её не было: самому возить бомбы вместо хлеба ему так и не довелось, но он слышал по радио — по ранним утрам многие халенбергцы собирались на площади, встревожено гомоня и отчаянно вслушиваясь в скупые, по-военному сухие и официальные, но всё равно безнадёжно страшные вести — и знал по письмам дальних знакомых о всеобщей мобилизации в последние годы, когда народу на фронте отчаянно не хватало, и дело чуть ли не дошло до мобилизации шестнадцатилетних мальчишек, как это иногда случалось в прежние столетия, и до сих пор держал в памяти ставший бесконечным и удивительно весомым для городского шофёра миг того времени, когда по уличному радио объявили об официальном завершении юго-восточного гражданского конфликта.

Шесть часов утра. И одна минута.

Наверное, и эти двое — бывшие солдаты, одни из тех, кто успел дезертировать, срезав и закопав в песке выцветшие обтрёпанные погоны, в последние дни и не попался в государственные застенки по обвинениям в измене, подумал Бартольд, со щемящим сочувствием глядя, как стриженая девушка, закусив губы, не торопится отходить от машины, сосредоточенно проверяя разболтанные застёжки на своём вместительном рюкзаке. Какая же она тогда, должно быть, молоденькая…

— Мы пойдём, дядя, — оптимистично и прямо сообщил парень, прижимая окурок каблуком к земле и по-хозяйски уперев руки в бока.

— А вам разве не идти в Халенберг? — удивился Бартольд, глядя на него поверх своих тяжёлых очков.

— Я бы и рад, — ухмыльнулся бродяга, — да вот местная полиция может не очень обрадоваться, до них слухи вряд ли доползли.

— И куда вы пойдёте?

— Куда-нибудь, — неопределённо махнул тот рукой. — Подальше.