Скитальцы

— Не привыкать, — добавила девушка. — Мы люди вольные.

— Благодарим, старик! — с хохотом, слегка издевательски коротко поклонился парень и, подкинув сползшую сумку на плечо, развязно подмигнул девушке. — Идём, Мартелюшка!

Счастливые всё-таки люди, отчего-то думал Бартольд, задумчиво глядя в безоблачную промытую высь аместрийского неба; ещё до этого поселкового перекрёстка он хотел, высадив уже немного надоевших пассажиров, сразу завести своего «холфа» и вернуться холмами в тихий, умытый недавним мелким августовским дождём Халенберг, но в последний момент передумал и решил немного посидеть, по-мальчишески свесив длинные ноги из душной кабины и греясь на летнем полуденном солнце, пыльным душистым паром застывшем над согретой землёй. Всё имущество на плечах, доброе имя в пыли, молодость осталась на фронте, заколотая штыками и расстрелянная из снайперской винтовки, одно богатство — жизнь и дорога. Длинная, белая, теряющаяся среди посёлков и южных холмов…

Какие же они счастливые.

Солнце моё, взгляни на меня -

Моя ладонь превратилась в кулак.

И, если есть порох, дай огня!

Вот так.

Мартель долго умывалась в ручье, блаженно млея от ставшего редким и оттого в несколько раз ценным прохладного свежего ощущения, жадно отпивая из пригоршней сжимающую горло холодом чистую воду, старательно омывая липкие от дорожной пыли и пота загорелые плечи и грязную шею.

Почувствовав подступившую зябкую свежесть, щиплющуюся только при наступившем ощущении сравнительной чистоты, Мартель устало перевалилась на траву, не сразу осознав подступившее нытьё в затёкших коленях, обтёрла захолодевшие пальцы о грубые штаны и рассеянно запустила их в привычно короткие, прохладно освобождающие шею и уши волосы: она так и не отпустила их, как некогда простодушно мечтала в минуты покоя, подсознательно чувствуя за этой молчаливой традицией какой-то знак, означавший её теперешнюю жизнь: та Мартель, простодушная и миловидная, осталась в прошлом, а нынешняя — закалённая змеюка, пустынная гадюка с зелёными колючими глазами — прошла всё, что можно было пройти, и даже дважды умереть. Обратной дороги нет, отлетевшие с дерева листья уже не вернутся на родные ветви — такова солдатская судьба, и с ней надо смириться. Жить дальше, забывать страшные сны… И помнить тех, кто с ней тогда был.

А завтра — снова вставать на рассвете и идти, покрепче перетянув на груди истёртый ремень дорожного рюкзака и торопливо подтягивая выбившиеся из застёгнутых старых сапог пыльные штаны. А куда? Далеко-далеко…

Грид сидел на корточках и, щурясь на жар огня, осторожно подкладывал честно утащенную ещё утром крупную отмытую картошку в медленно отмирающие, еле дышащие угли, морщась от попыток огня лизнуть его пальцы.

— Эй, ты ещё долго? — негромко окликнула его Мартель, инстинктивно обняв крепкий, натянувшийся струной ствол тонкого, чудом окрепшего невысокого придорожного дерева и доверчиво прижимаясь к шершавой растрескавшейся коре обветренной татуированной щекой.

— Только начал, — ворчливо огрызнулся он, деловито пристраивая в развеселившемся костре ещё одну картофелину и старательно вороша подобранной палкой ало моргающие угли, ярко и весело рассыпающиеся тут же гаснущими хрупкими искрами под бесцеремонными прикосновениями нагревающегося, быстро обгорающего дерева. — Хочешь убедиться, что я не спалю наш ужин?

— Ты ещё дурнее меня. — Мартель, задумчиво сощурившись, неохотно отпустила руку, рассеянно погладив корявую кору и ощутив на ладони щекочущее прикосновение доживающего свой век, но ещё зеленеющего и полного соков дерева, и подошла к нему, внимательно глядя в умирающее пламя — сполохи высвободившегося последнего огня смутно мешались с переливчато малиновеющим отсветом расплескавшегося на горизонте раннего заката. — Я просто хочу побыть с тобой.

Как бы то ни было, а молча сидеть рядом у мимолётного дорожного костра — ровно до тех моментов, когда Грид тянулся за палкой и по древней природной натуре испытывал нестерпимые душевные муки после невинных просьб Мартель «взять и покочергать» — по крайней мере, на его живом лице с длинными смазанными следами сажи на скуле это явно читалось — было чем-то даже, пожалуй, ничем не выделяющимся из ряда обычных повседневных вещей для двух бездомных беглецов, но щемяще нежным и приятным.

У щиплющегося по прогретой за лето земле костра было жарко, и Грид, стянувший свою куртку через голову, оставшийся в одной рубашке и подвернувший рукава выше локтей, упрямо не желая отползти подальше от углей, совершенно явно страдал от этого, то и дело отирая тыльной стороной кисти со лба и шеи струящийся на горячую грудь и спину липкий, кисло щиплющийся проступавший пот.

— Наверное, так я горела тогда, — неожиданно тихо и сипло сказала Мартель, сухо сглатывая и протягивая растопыренные пальцы к огню — в ало-золотящемся свете они казались ей чёрными и непропорционально длинными.