Скитальцы

— не желая оставаться в долгу, беззлобно фыркнул Грид, голодно и смачно запустил зубы в горячую картофелину и зашёлся в беззвучном, забитом полным ртом бесстыдном смехе, запрокинув взлохмаченную голову и торжествующе, неприкрыто жизнерадостно блестя яркими глазами.

Удержи меня,

На шелкову постель уложи меня.

Ты ласкай меня,

За водой одну не пускай меня.

— Хорошо-то как. — Переступая по колючей ломкой траве босыми ногами, поджимая ступни, Мартель еле-еле откопала в сухом сене запутавшегося, не особенно разочаровавшегося этим нарушением взлохмаченного уюта сонного Грида и требовательно прижалась к нему. — Уютно.

— А ночь тёплая, — задумчиво сказал Грид. — И мы…

Близость слишком тесно прижавшейся к телу Мартель безнадёжно путала все оставшиеся в усталой голове мысли, заглушая дорожную ноющую утомлённость и заставляя нервно дышать глубже, а она простодушно отогревала прохладные пальцы на его шее, просунув ладони под расстёгнутый ворот. Где-то в глубине сена шебуршалась страдавшая ранней бессонницей, явно недовольная самоуправством наглых бродяг сварливая мышь, а вдалеке рассыпающимся эхом гудели в тяжёлой траве полевые кузнечики.

— Мартель… — Грид, покровительственно обняв её за плечи, стал многозначительно, привычно настойчиво тереться носом об её шею, ощущая на щеке колкость сухих трав, — может, чёрт с ней, с одеждой?

Мартель тихо рассмеялась, перехватив в пряном воздухе испытующий выжидательный взгляд, и негромко прошептала в ответ, с присвистом сглотнув сладкий ком в горле:

— Чёрт с ней, патрон.

Она мягко отстранилась, с еле слышным шорохом неуклюже села на расползающемся ложе, стягивая майку и зябко вздрагивая, оказавшись нагой до пояса на неприятной после зарывшегося щекотного тепла прохладе; Грид, с любопытством полуобернувшись на шорох, сощурено засмотрелся на неё, толком не сняв дорожную куртку — только высвободил лохматую башку из ворота и задумался, рассеянно стаскивая с растопыренных ладоней истёртые рукава.

— Что ещё такого? — привычно ощетинилась и покосилась исподлобья Мартель, обхватив себя за захолодевшие локти; яркие глаза зеленовато блестели в неверном свете летнего сумрака.

— Просто смотрю на тебя.

Девушка смутилась — даже в тени августовской ночи было видно, как она покраснела, залившись прихлынувшей к скуластому лицу краской, и торопливо прикрыла сочную грудь ладонями, — и Грид, всеми фибрами почувствовав свою снисходительную власть, беззастенчиво швырнул рубашку в ноги, требовательно загрёб Мартель в неуклюжие объятия и крепко, до нытья в натянутых суставах, притиснул к широкой груди, трясь носом об её взъерошенные короткие лохмы.

— Дурашка ты. Спать в обнимку — так ничего, а как я на тебя посмотрел — в краску сразу кинуло?

Свернувшись в его надёжных руках и медленно вдыхая сквозящий аромат сухих диких трав, Мартель доверчиво улыбалась, чуть сморщив веснушчатый нос, и тёрлась обветренным широким лбом о его жилистое плечо.

— Я ведь не бог весть красавица.

— Вот уж неправда, — стиснуто выдохнул Грид, тяжело опускаясь на щекочущееся, неприятно колющееся душистое сено. — С тобой мне спокойно. Ты не злишься, когда я что-то делаю не так, но всегда говоришь своё. Ты смелая и не врёшь. И ты очень красивая. Сильная, здоровая. Всё у тебя есть. И лицо не дурное, и фасад… и задница, — распутно ухмыльнулся он, подсунув ладони под ослабший, выскользнувший из пояса штанов широкий ремень и мягко пощупав её пониже спины.

Мартель, расправив боязливо ощетинившиеся плечи, сидела на его бёдрах, в обхвате зажав сильными коленями бока, и, слегка склонясь, задумчиво чертила пальцами на его шее и ключицах замысловатые, чем-то похожие на её собственную, наизусть выученную татуировку щекотные линии, томно вспыхивающие под кожей мгновенно затухающими колючими ожогами.

— Ты как печка…

— Знаешь, чего я хочу? — Грид нарочито медленно, растягивая блаженно сладкое физическое томление, гладил её по мягкой груди, зажимая в ладонях, обводил осторожными касаниями линию плеч, доверительно приобнимал за тонкую шею. — Я хочу, чтобы ты стала матерью моего ребёнка.

— Так ведь ты того… Говорят же, у таких, каким ты был, не бывает детей. — Мартель, замявшись, просунула широкую огрубевшую ладонь под ремень на мягкий живот, нащупав рубец старого ранения. — И я тоже… Военный врач тогда, в девятом году, сказал. Осколок пришёлся как раз здесь.

— А мне плевать, слышишь, ужонок? — ощеря зубы, сурово прошипел Грид. — Чхать я хотел, что там другие говорят. Они вообще считали, что мы давно не жильцы. Вот и пошли они к чёрту, надоели! Кто тебе там вякнул, что ты не сможешь рожать? Много эти умники понимают. Я хочу сына.

— И всё-таки мы живы… — задумчиво протянула Мартель и, осторожно опершись локтями на его рёбра, робко поцеловала его в колкую скулу. — Спасибо.

— За что ещё?