Фандом: Fullmetal Alchemist. AU, постканон. Первое лето после Затмения. Аместрийские дороги.
Добавить в моё избранное
16 мин, 38 сек 815
— За то, что ты упрямый.
— Спасибо в карман не положишь! Я не просто упрямый, я жадный, я до черта жадный! Я хочу тебя, Мартель! — придушено смеялся Грид, почти безуспешно пытаясь как можно мягче и сильнее притянуть её на своё тело, а Мартель беззвучно хихикала, как-то по-особому вывернуто упираясь и нарочито изворачиваясь, словно тайком выжидая более настойчивого и достойного напора. — Черти бы побрали! Почему ты такая упругая?
— Забыл о моей старой природе? — лукаво протянула Мартель, сдерживая смех.
— Да только и ты про мою не забывай, — хмыкнул Грид, всё-таки одолев её, ловко перехватив за жилистое запястье, и привычно свойски тяжело подмял под себя, на узловатое разворошенное сено, сбивая и вновь разжигая жарко тлеющее телесное влечение.
— Жмо-от, — сипло, на одном тугом выдохе шепнула побеждённая Мартель, тянуще выгибаясь в его руках и требовательно дотягиваясь до губ. — Как же сладко…
Вообще-то старая приличная полусельская, полулесная мышь, привычная к раннему мутному клеванию носом, и так страдала старческой бессонницей, что неизменно побуждало её к злобе и законным огрызаниям на тех, кто по нечаянности смел тревожить её покой или, чего хуже, покушаться на её почти законно добытую еду, но те двое, которые ныне оказались над её многострадальным жилищем, побили все рекорды и снесли её мысленную планку мыслимого и немыслимого Перебора.
Мышь кляла их всеми своими довольно многочисленными потомками, предками, полупредками и нежно обожаемыми глуповатыми внуками по двоюродной линии, мышь покрепче сворачивалась, с зубовным скрежетом поневоле слушая упоённое ночью и свободой сбившееся дыхание, мышь ощущала, что её периодически прижимает чем-то тяжёлым; спи она покрепче, всё ограничилось бы снисходительным «дело молодое», но лежать в ужасном состоянии и покорно слушать, как над тобой что-то слишком уж активно явно не считает звёзды расшалившаяся молодёжь?! Шиш!
Довольно скоро у мыши окончательно лопнуло терпение.
Торопливо протиснувшись сквозь ворохи сена и сухой травы, она высунула морду и обречённо, с искренним озлобленным чувством проорала:
— Как же вы за … любили!
— Чш! — Тяжело выдохнув, вывернувшаяся вбок Мартель с досадой разжала проворно скользнувшую в зашевелившееся сено ладонь и с недовольным видом закатила глаза. — Не поймала!
— Уж, что ли? — деловито поинтересовался практично воспользовавшийся передыхом и с облегчением опёршийся на локоть Грид, переводя дыхание и недовольно потирая нос: неожиданное отточенное движение в не самый удобный момент плеснуло болью в попавшемся под локоть носу.
— Ага, мышь, чтоб её! Вовремя же! — сердито буркнула раскрасневшаяся Мартель, вольно разлёгшись на разворошенном ложе и сощурено глядя на травинку, прицепившуюся к волосам и спадавшую на один глаз, немного мешавшую разглядывать чистое темнеющее небо. Лежать на сухой траве, лениво потягиваясь и хрустя ноющими суставами, лениво и спокойно дыша, было немного прохладно, но душисто и очень уютно. — У меня же энти… рефлексы!
— Помешала мышонку подурачиться, — с бестактным смехом щёлкнул её Грид по лбу. — Совести у тебя нет, Мартелюшка!
— Можно подумать, у тебя она в избытке, ирод… Ну и бог с ним, — милостиво отмахнулась Мартель, тягуче выгибаясь навстречу ласкам на колком сене, подставляя грудь и шею под посвежевшие после передыха поцелуи и сладко закусывая во рту пульсирующий стон.
Грид алчно и горячо целовал её, собственнически стискивая в обыденном, утешительно крепком ночном полуобъятии, полной грудью вдыхая чуть солёный запах её близкого податливого тела, мешающийся с душным дыханием летней согретой земли, разжигающий плавящийся, растекающийся по венам горько-сочный жар, и нащупывал под расстёгнутыми солдатскими штанами её развёрнутые широкие бёдра.
Бог с ними.
Пусть в мире творится всё, чему должно произойти. Пусть кто-то в очередной раз помянет и забудет их — с сожалением ли, со сдержанным равнодушием, а кто-то обернётся, со смутным недоверием пытаясь понять, видел ли их где-то прежде. Пусть этот ненормальный мир продолжает жить своей странной, вечно кидающейся в крайности жизнью.
Пусть; у них есть мирное летнее небо над головой, одно сбившееся дыхание, прохладная вода в пригоршне подставленных ладоней, у них один кислород на двоих.
У них — жизнь.
— Спасибо в карман не положишь! Я не просто упрямый, я жадный, я до черта жадный! Я хочу тебя, Мартель! — придушено смеялся Грид, почти безуспешно пытаясь как можно мягче и сильнее притянуть её на своё тело, а Мартель беззвучно хихикала, как-то по-особому вывернуто упираясь и нарочито изворачиваясь, словно тайком выжидая более настойчивого и достойного напора. — Черти бы побрали! Почему ты такая упругая?
— Забыл о моей старой природе? — лукаво протянула Мартель, сдерживая смех.
— Да только и ты про мою не забывай, — хмыкнул Грид, всё-таки одолев её, ловко перехватив за жилистое запястье, и привычно свойски тяжело подмял под себя, на узловатое разворошенное сено, сбивая и вновь разжигая жарко тлеющее телесное влечение.
— Жмо-от, — сипло, на одном тугом выдохе шепнула побеждённая Мартель, тянуще выгибаясь в его руках и требовательно дотягиваясь до губ. — Как же сладко…
Вообще-то старая приличная полусельская, полулесная мышь, привычная к раннему мутному клеванию носом, и так страдала старческой бессонницей, что неизменно побуждало её к злобе и законным огрызаниям на тех, кто по нечаянности смел тревожить её покой или, чего хуже, покушаться на её почти законно добытую еду, но те двое, которые ныне оказались над её многострадальным жилищем, побили все рекорды и снесли её мысленную планку мыслимого и немыслимого Перебора.
Мышь кляла их всеми своими довольно многочисленными потомками, предками, полупредками и нежно обожаемыми глуповатыми внуками по двоюродной линии, мышь покрепче сворачивалась, с зубовным скрежетом поневоле слушая упоённое ночью и свободой сбившееся дыхание, мышь ощущала, что её периодически прижимает чем-то тяжёлым; спи она покрепче, всё ограничилось бы снисходительным «дело молодое», но лежать в ужасном состоянии и покорно слушать, как над тобой что-то слишком уж активно явно не считает звёзды расшалившаяся молодёжь?! Шиш!
Довольно скоро у мыши окончательно лопнуло терпение.
Торопливо протиснувшись сквозь ворохи сена и сухой травы, она высунула морду и обречённо, с искренним озлобленным чувством проорала:
— Как же вы за … любили!
— Чш! — Тяжело выдохнув, вывернувшаяся вбок Мартель с досадой разжала проворно скользнувшую в зашевелившееся сено ладонь и с недовольным видом закатила глаза. — Не поймала!
— Уж, что ли? — деловито поинтересовался практично воспользовавшийся передыхом и с облегчением опёршийся на локоть Грид, переводя дыхание и недовольно потирая нос: неожиданное отточенное движение в не самый удобный момент плеснуло болью в попавшемся под локоть носу.
— Ага, мышь, чтоб её! Вовремя же! — сердито буркнула раскрасневшаяся Мартель, вольно разлёгшись на разворошенном ложе и сощурено глядя на травинку, прицепившуюся к волосам и спадавшую на один глаз, немного мешавшую разглядывать чистое темнеющее небо. Лежать на сухой траве, лениво потягиваясь и хрустя ноющими суставами, лениво и спокойно дыша, было немного прохладно, но душисто и очень уютно. — У меня же энти… рефлексы!
— Помешала мышонку подурачиться, — с бестактным смехом щёлкнул её Грид по лбу. — Совести у тебя нет, Мартелюшка!
— Можно подумать, у тебя она в избытке, ирод… Ну и бог с ним, — милостиво отмахнулась Мартель, тягуче выгибаясь навстречу ласкам на колком сене, подставляя грудь и шею под посвежевшие после передыха поцелуи и сладко закусывая во рту пульсирующий стон.
Грид алчно и горячо целовал её, собственнически стискивая в обыденном, утешительно крепком ночном полуобъятии, полной грудью вдыхая чуть солёный запах её близкого податливого тела, мешающийся с душным дыханием летней согретой земли, разжигающий плавящийся, растекающийся по венам горько-сочный жар, и нащупывал под расстёгнутыми солдатскими штанами её развёрнутые широкие бёдра.
Бог с ними.
Пусть в мире творится всё, чему должно произойти. Пусть кто-то в очередной раз помянет и забудет их — с сожалением ли, со сдержанным равнодушием, а кто-то обернётся, со смутным недоверием пытаясь понять, видел ли их где-то прежде. Пусть этот ненормальный мир продолжает жить своей странной, вечно кидающейся в крайности жизнью.
Пусть; у них есть мирное летнее небо над головой, одно сбившееся дыхание, прохладная вода в пригоршне подставленных ладоней, у них один кислород на двоих.
У них — жизнь.
Страница 5 из 5
