И пусты

Слышит и улыбается.

И внезапно единственным, чего боится Джон, становится то, что Гарольд никогда не узнает, что он для него значил.

— Финч, — Джон глотает воздух.

— Я никуда не уйду, — торопливо произносит Гарольд, задыхаясь. — Я не оставлю тебя там.

— Нет, — Джон смеётся, а потом говорит. — Моя метка… Это птица, — линия связи шипит, и Джон снова смеётся. — Думаю, это зяблик.

Травма головы — или кровопотеря, на этом этапе сложно судить — затемняет мир по краям. Джону кажется, будто Гарольд снова зовёт его по имени — подходящие последние слова, на его взгляд, — прежде чем темнота обрушивается, как надетый на голову чёрный мешок.

Джон просыпается.

Неожиданно, но — даже учитывая головную боль, головокружение и огромное количество лекарств, действию которых подвергся мозг, — приемлемо.

Ему требуется некоторое время, чтобы понять, что за ним наблюдают, и ещё больше времени — чтобы суметь приоткрыть один глаз. Хотя зрение всё ещё немного зернистое, Джон уверен, что узнал бы человека, сидящего возле его постели, даже если бы мир вдруг перевернулся вверх ногами и предстал в инвертированных цветах.

— Гарольд, — хрипит он. Голос звучит задушенно, а Джон-то рассчитывал, что выйдет насмешливо. — Надеюсь, ты не провёл в этом кресле всю ночь…

Гарольд смотрит на него с некоторым подобием недоверия — и Джон тотчас же чувствует неловкое движение метки — а потом с болезненным усилием поднимается на ноги. Джон хочет попросить его остановиться, но голос всё ещё подводит, так что он ждёт, пока Гарольд не вернётся вместе с женщиной-врачом, смотрит, как Финч беспокойно стоит в ногах кровати, пока врач осматривает Джона. Он слышит её голос, понимает, что его спасение называют чудом, но не обращает внимания ни на что, кроме переминающегося Гарольда, практически кожей ощущая каждое его движение.

Кажется, врач не слишком обижается на них за равнодушное и рассеянное прощание, когда она, наконец, уходит.

Гарольд устал, и Джон это видит. Когда Финч снова подходит к нему, Джон начинает упрашивать его пойти домой или хотя бы прилечь. Вероятно, Гарольд владеет этим зданием, так что для него точно найдётся место. Но Джон теряет эту нить рассуждений, когда Гарольд садится на краешек кровати на расстоянии дюйма от ноги Джона, на расстоянии дюйма от кончиков его пальцев. Джон мог бы дотянуться до него, решись он окончательно покалечить израненное плечо, и одно безумное мгновение он обдумывает эту идею, но тут Гарольд заговаривает.

— Я много лет ошибочно предполагал, что был просто… — он медлит, глядя вдаль, а потом тихо заканчивает: — Воплощением потери.

Хотя теперь Джон чувствует себя куда более проснувшимся, он всё ещё ужасно слаб, так что ему требуется чудовищно много времени, чтобы понять, о чём, скорее всего, говорил Гарольд. Когда до него доходит (а Гарольд любезно предоставляет ему достаточно времени), он мгновенно трезвеет и оживляется.

— Ты о метке?

Гарольд с отсутствующим видом кивает.

— Когда я потерял Грейс, я был уверен, — он останавливается, переплетая пальцы. — Моя метка — дыра, мистер Риз… Джон, — поправляет он сам себя. — Я думал, дело в том, что я никогда не смогу оправиться после встречи с родственной душой, по крайней мере, после наших отношений. Никто не может жить с дырой посередине, верно?

— Я бы поспорил, — лениво произносит Джон.

Взгляд Гарольда снова останавливается на нём, на его повязках.

— Да, пожалуй, — бормочет он. — Но метка… она не пустая, больше нет, с тех самых пор, как ты… — он запинается и, судя по всему, не уверен, что вообще пытается сказать. Тогда он осторожно встаёт и принимается расстёгивать жилет.

Джон сам не знает, холодеет у него кровь или горит, он лишь чувствует трепет.

— Ты не должен показывать её мне, — быстро произносит он. — Я не показал тебе свою…

— Я верю тебе, Джон, — тихо говорит Гарольд, и Джон не уверен, есть ли в мире слова, что могли бы так же быстро заставить его умолкнуть. Облачение Гарольда — один слой поверх другого, но Джон молчит до тех пор, пока Гарольд не поворачивается к нему голой спиной.

— Дыра не была символом угасания… Всё это время…

На спине Гарольда, не в центре, там, куда не дотягиваются шрамы, находится тёмный исковерканный маленький круг. Джон бы предположил, что это выходное отверстие, если бы не тот факт, что оно было выложено нитками и соломинками, а сам он хотел забраться туда, внутрь.

— Это было дупло, — выдавливает Гарольд. — Гнездо, Джон. Я… — его голос оборвался, и Джон не понял, почему, пока не почувствовал приступ боли. Он понял, что всё-таки потревожил больное плечо, чтобы коснуться пальцами кожи Гарольда.

Птица у него на спине трепещет от удовольствия.

— Ты мой дом, — мягко произносит Джон. Вырвавшиеся слова на вкус как сахар, но они абсолютно правдивы.