Период полураспада

Осторожное прикосновение породило желание поцеловать, а поцелуй — прижаться теснее, почувствовать тепло родной плоти, ощутить жар и мягкость его кожи, слиться воедино, овладеть им… Но наваждение тогда было прервано появлением Литвы.

Стоило ему закрыть глаза и заснуть, как перед глазами вставал образ брата, который так и манил к себе, не отпуская по несколько часов, а простыни можно было выжимать после этих изнуряющих ночей.

Ночью он попросил Ториса себя запереть, ночью он с трудом мог себя контролировать. И каждый день становилось только хуже. Днём терпеть было легче, он почти становился собой. Нельзя было только прикасаться к Ивану. Одно прикосновение и, кто знает, чем закончится его сумасшествие.

Брагинский приметил тонкие алые прожилки в лихорадочно блестящих глазах брата.

— На тебя это тоже подействовало? — он протянул руку, но Николай отдёрнул свою и отодвинулся. Не ушёл и то ладно.

— Да…

— Прости, если бы не моя атомная программа…

— Я думаю, через несколько лет всё успокоится и будет, как раньше, — ласковая улыбка проступила на губах Беларуси. Но глаза его почти не улыбались. — Для нас это не больше, чем несколько недель.

Иван попытался подняться, сел на постели и свесил ноги. Под пристальным взглядом брата ему было не по себе, и он сам не мог понять, почему.

— Нам нужно поехать к Ольге. Ей, должно быть, хуже всего, — дотянувшись до рубашки, он стал одеваться, несмотря на слабость. — Нужно забрать её домой…

— Оля сказала, что хочет побыть одна, она приедет позже, когда оправится. Тебе тоже нужно набираться сил. А я… я буду рядом.

За окном весь день из радиоактивных туч льёт дождь, трое который день встречаются на кухне, уже и, позабыв, когда кто-то ещё из обитателей дома спускался на завтрак, обед или ужин. Ольга вернулась домой, но сразу закрылась в своей комнате, коротко переговорив только с Николаем.

Звуки, доносящиеся из их комнат, пугают, никто не решается больше войти, оставляя еду на пороге. Только Райвис ещё входит к Ивану, молча оставляет поднос и уходит, не откликаясь и не отвечая на вопросы, будто боится какой-то заразы, а Торис иногда навещает Николая, но тот не реагировует на него, будто не видит вовсе, словно друг для друга они стали призраками.

— Литва, что это с ними? — чашки с чаем опускаются на блюдца почти беззвучно, сахар перемешивается так, чтобы не задевать стенок.

Торис пожимает плечами, не в силах произнести того, что вертелось у каждого из них на языке.

— Последствия радиационного облучения, и нам троим лучше держаться от них подальше, — отвечает Эстония, с укором глядя в по-детски распахнутые глаза соседа.

— Но почему они такие странные, Эстония? Россия слёг, хотя всегда был самым сильным. Украина не хочет с ним даже поговорить, будто забыла всю свою семью, а Беларусь… — Латвия запинается, вспоминая, как тот буквально вышвырнул его из комнаты брата.

— Николай смотрит на Ивана так, будто он сексапильная красотка? — лёгкий нервный смешок, и две пары нахмуренных бровей. — Я не знаю точно, но я читал журнал «Наука и жизнь», в одной статье говорилось о том, что у перенёсших сильное радиационное облучение встречаются разные симптомы, например, изменения в половой системе, склеротические процессы, иммунные болезни, сокращение продолжительности жизни…

— Они могут умереть?

— Не думаю, они ведь не люди. Но авария повлияла на них.

— Что тебе сегодня снилось? — глаза Николая мерцали в полумраке в противоположном углу комнаты.

— Почему ты здесь? — из окна лился очень тусклый свет раннего пасмурного утра, едва освещающий поверхности предметов, делая очертания комнаты ещё более зловещими. Ивану казалось, будто что-то давит ему на грудь, затрудняя дыхание.

— Не смог терпеть… — предметом, который Николай покрутил в руках под жалобный скрип, оказалась дверная ручка. — Твой запах манит меня который день. И сегодня особенно. Тебе снился кошмар… Ты слишком вкусно пахнешь страхом.

— Кажется, мой кошмар продолжается… Я сплю? — Иван попытался подняться.

— Конечно, ты спишь, Ванечка… — ледяная и влажная рука коснулась его плеча, глаза заглянули в глаза. Колено вклинилось между бёдер. — Что ты видел во сне?

— Матушку… — произнесли сухие губы, внутри всё похолодело.

От осознания услышанного Николая будто отбросило, и, отшатнувшись, он свалился на пол у кровати брата и тут же сел, встряхивая головой и ненадолго приходя в себя. Не тут то было. Его желудок скрутило, голова закружилась, и он едва не захлебнулся собственной кровью, мир завертелся мрачным калейдоскопом из чёрных серых и грязно-зелёных пятен перед глазами. Пытаясь вздохнуть, Беларусь замахал руками, чувствуя, как пол уходит у него из-под ног, будто это и не дубовые доски вовсе, не ворсистый жёсткий ковёр, а вязкая трясина с солёным металлическим привкусом горячей крови.