Фандом: Гарри Поттер. После окончания войны Северус Снейп бесследно исчезает, а Гарри сходит с ума от безызвестности. Но однажды под Рождество судьба преподносит Поттеру неожиданный подарок. Сможет ли он воспользоваться им правильно?
Добавить в моё избранное
6 мин, 31 сек 17356
3 апреля, 1998.
— Поттер, Вы снова лезете туда, куда Вас не просят?! Сколько можно вбивать в Вашу пустую голову элементарные правила безопасности?! Сколько раз можно повторять, чтобы Вы не лезли на рожон, а сидели и не высовывались?! Кто позволил Вам атаковать без прикрытия?! Что прикажете, связывать вас?!
Северус кричит долго, его голос взвивается чуть ли не до визга. В таких случаях лучше не встревать и молча слушать, изредка кивая головой. Гермиона всегда говорит, что нужно обладать исключительным талантом и истинным мужеством, чтобы позволить себе роскошь вывести Снейпа из себя. Но не зря же я учился на Гриффиндоре: таланта и мужества мне не занимать, поэтому довести Северуса до бешенства как всегда удается мне с блеском. Ну да, было б чем гордиться.
Я слушаю Снейпа в пол-уха — все равно ничего нового не услышу: «Поттер, не суйтесь туда», «Поттер, не ходите сюда», «А там вам вообще делать нечего, Поттер»… Старо, как мир. Лучше помолчать и дать ему выговориться.
Наконец, Северус прекращает свою длинную тираду и тихо произносит:
— Гарри, черт побери, я же волновался за тебя.
Я облегченно выдыхаю и прикрываю глаза. Вот теперь можно расслабиться.
— Северус…
Он подходит ко мне вплотную и выдыхает в ухо сакраментальное:
— Ты идиот…
Губы сами собой расплываются в улыбке.
— Ты столько раз мне это повторял, что я уже запомнил.
— Жаль, остальное, что я повторяю столь же многократно, у тебя в голове не откладывается, — бурчит Северус, обвивая руками мою талию.
— Что же, позволь спросить, ты нашел в таком фантастическом тупице, как я? — фыркаю, запрокидывая голову.
— Не дерзи, — в голосе Севера проскальзывают звенящие нотки: он редко позволяет себе улыбаться. Исключения бывают, но — я давно уже заметил — только в моем присутствии.
— А то что?
— Тебе доставляет удовольствие меня дразнить?
— А тебе обязательно отвечать вопросом на вопрос?
Северус глухо рычит, кладет руки мне на ширинку и через мантию сильно стискивает в ладонях мой напрягшийся член. Шумно выдыхаю и инстинктивно подаюсь назад, но мое бедро натыкается на твердую эрекцию.
Даже через ткань ногти ощутимо впиваются в мягкую плоть.
— Пусти, больно!
— Будешь… еще… со мной пререкаться? — теплые губы скользят поцелуями от виска к плечу.
— Сев, мне больно!
— Не слышу ответа, — Северус прикусывает кожу на моей шее, вырывая новый вздох.
— Сев…
Я сам не заметил, когда болезненные прикосновения успели превратиться в мягкие, но настойчивые поглаживания.
— Нравится? — низкий, с хрипотцой голос посылает электрические разряды по всему телу: вверх-вниз, вверх-вниз…
— Черт, дааа! — шепчу я, двигаясь навстречу ласковой ладони. — Еще, пожалуйста!
Северус еле слышно хмыкает и подталкивает меня к широкому дубовому столу.
Собрание Ордена через полчаса.
Времени хватит. Вполне.
3 мая, 1998.
Я никогда не предполагал, что все закончится, едва начавшись. Может, я не хотел об этом думать, а может, просто искренне верил, что вот оно, настоящее, и — навсегда.
Казалось, что у наших ног весь мир, а теперь передо мной тлеет лишь маленькая кучка пепла.
Я так и не научился ценить время. Но, знаешь, я до сих пор вспоминаю о тебе. Ты — мгновение. Самое теплое и прекрасное в моей жизни. И я жалею лишь о том, что позволил себе жить тобой.
17 сентября, 1998.
Сам не знаю, что заставило меня перебраться в Годрикову Лощину. Помню, что сослался на жуткую усталость от всей этой ненужной шумихи, которая, как снежный ком, нарастала даже не столько вокруг меня, сколько вокруг моего знаменитого имени. Гермиона тогда странно так на меня посмотрела, но пререкаться не стала, а сказала только: «От себя бежишь, Гарри, не от нас».
Черт его знает, может, она и права.
24 декабря, 1998.
В гостиной небольшого коттеджа тихо и пусто. Не слышно даже, как потрескивают дрова в камине: угли давно потухли, а комнату освещает маленький, но достаточно яркий синий огонек, слабо трепыхающийся на кофейном блюдечке.
Почему-то встречать Рождество в одиночестве показалось мне привлекательной идеей. Танцы, громкая музыка, вихри рыжих волос и до одури приторный запах ванили… Нет, уж лучше одному.
Возможно, я не отказался бы от компании Гермионы — единственного адекватного человека во всем этом сумасшествии, но она предпочла общество Рона, к которому, конечно, прилагалось неизменное и обязательное бонусное дополнение — семья Уизли в полном составе. Не то, что бы я не любил их, просто… Ладно, в конце концов, у меня есть дежурная отговорка, которая всегда пресекает нудные приставания: «Я устал от суеты и хочу побыть один». И это, между прочим, почти правда.
Мне совсем не страшно.
— Поттер, Вы снова лезете туда, куда Вас не просят?! Сколько можно вбивать в Вашу пустую голову элементарные правила безопасности?! Сколько раз можно повторять, чтобы Вы не лезли на рожон, а сидели и не высовывались?! Кто позволил Вам атаковать без прикрытия?! Что прикажете, связывать вас?!
Северус кричит долго, его голос взвивается чуть ли не до визга. В таких случаях лучше не встревать и молча слушать, изредка кивая головой. Гермиона всегда говорит, что нужно обладать исключительным талантом и истинным мужеством, чтобы позволить себе роскошь вывести Снейпа из себя. Но не зря же я учился на Гриффиндоре: таланта и мужества мне не занимать, поэтому довести Северуса до бешенства как всегда удается мне с блеском. Ну да, было б чем гордиться.
Я слушаю Снейпа в пол-уха — все равно ничего нового не услышу: «Поттер, не суйтесь туда», «Поттер, не ходите сюда», «А там вам вообще делать нечего, Поттер»… Старо, как мир. Лучше помолчать и дать ему выговориться.
Наконец, Северус прекращает свою длинную тираду и тихо произносит:
— Гарри, черт побери, я же волновался за тебя.
Я облегченно выдыхаю и прикрываю глаза. Вот теперь можно расслабиться.
— Северус…
Он подходит ко мне вплотную и выдыхает в ухо сакраментальное:
— Ты идиот…
Губы сами собой расплываются в улыбке.
— Ты столько раз мне это повторял, что я уже запомнил.
— Жаль, остальное, что я повторяю столь же многократно, у тебя в голове не откладывается, — бурчит Северус, обвивая руками мою талию.
— Что же, позволь спросить, ты нашел в таком фантастическом тупице, как я? — фыркаю, запрокидывая голову.
— Не дерзи, — в голосе Севера проскальзывают звенящие нотки: он редко позволяет себе улыбаться. Исключения бывают, но — я давно уже заметил — только в моем присутствии.
— А то что?
— Тебе доставляет удовольствие меня дразнить?
— А тебе обязательно отвечать вопросом на вопрос?
Северус глухо рычит, кладет руки мне на ширинку и через мантию сильно стискивает в ладонях мой напрягшийся член. Шумно выдыхаю и инстинктивно подаюсь назад, но мое бедро натыкается на твердую эрекцию.
Даже через ткань ногти ощутимо впиваются в мягкую плоть.
— Пусти, больно!
— Будешь… еще… со мной пререкаться? — теплые губы скользят поцелуями от виска к плечу.
— Сев, мне больно!
— Не слышу ответа, — Северус прикусывает кожу на моей шее, вырывая новый вздох.
— Сев…
Я сам не заметил, когда болезненные прикосновения успели превратиться в мягкие, но настойчивые поглаживания.
— Нравится? — низкий, с хрипотцой голос посылает электрические разряды по всему телу: вверх-вниз, вверх-вниз…
— Черт, дааа! — шепчу я, двигаясь навстречу ласковой ладони. — Еще, пожалуйста!
Северус еле слышно хмыкает и подталкивает меня к широкому дубовому столу.
Собрание Ордена через полчаса.
Времени хватит. Вполне.
3 мая, 1998.
Я никогда не предполагал, что все закончится, едва начавшись. Может, я не хотел об этом думать, а может, просто искренне верил, что вот оно, настоящее, и — навсегда.
Казалось, что у наших ног весь мир, а теперь передо мной тлеет лишь маленькая кучка пепла.
Я так и не научился ценить время. Но, знаешь, я до сих пор вспоминаю о тебе. Ты — мгновение. Самое теплое и прекрасное в моей жизни. И я жалею лишь о том, что позволил себе жить тобой.
17 сентября, 1998.
Сам не знаю, что заставило меня перебраться в Годрикову Лощину. Помню, что сослался на жуткую усталость от всей этой ненужной шумихи, которая, как снежный ком, нарастала даже не столько вокруг меня, сколько вокруг моего знаменитого имени. Гермиона тогда странно так на меня посмотрела, но пререкаться не стала, а сказала только: «От себя бежишь, Гарри, не от нас».
Черт его знает, может, она и права.
24 декабря, 1998.
В гостиной небольшого коттеджа тихо и пусто. Не слышно даже, как потрескивают дрова в камине: угли давно потухли, а комнату освещает маленький, но достаточно яркий синий огонек, слабо трепыхающийся на кофейном блюдечке.
Почему-то встречать Рождество в одиночестве показалось мне привлекательной идеей. Танцы, громкая музыка, вихри рыжих волос и до одури приторный запах ванили… Нет, уж лучше одному.
Возможно, я не отказался бы от компании Гермионы — единственного адекватного человека во всем этом сумасшествии, но она предпочла общество Рона, к которому, конечно, прилагалось неизменное и обязательное бонусное дополнение — семья Уизли в полном составе. Не то, что бы я не любил их, просто… Ладно, в конце концов, у меня есть дежурная отговорка, которая всегда пресекает нудные приставания: «Я устал от суеты и хочу побыть один». И это, между прочим, почти правда.
Мне совсем не страшно.
Страница 1 из 2
