Дети не святые

Как так вышло, что я не заметила, когда всё пошло наперекосяк?

Хьюго открылся нам сразу после выпускного, когда подвыпивший Рон снова завёл свою шарманку о женитьбе и внуках. Уже тогда я чувствовала, что с моим сыном что-то не так, я даже подозревала, но до последнего не хотела верить. Все мы толерантны, когда это нас не касается.

Рон в очередной раз заговорил о партнёрше Хьюго на выпускном балу, расспрашивал, как давно она ему нравится, собирается ли он что-то с этим делать, пытался рассказать ему о сексе и предохранении, ну и прочие отцовские наставления, в которых всегда был слаб, а очень хотелось просветить сына. С Розой-то о таком беседовала я. И вот настал момент икс — Хьюго убрал отцовскую руку со своего плеча и, выдержав паузу, произнёс:

— Я — гей.

Кажется, Рон протрезвел в тот же момент.

— Ч-что ты сказал? — взревел он, подрываясь с места и хватая сына за грудки. — А ну повтори!

Хьюго тоже встал, пытаясь вывернуться их крепкого аврорского захвата Рона, не порвав рубашки. Я прежде не видела у него такой вещи — дорогой, явно купленной не им. Много недель спустя, впервые приехав к нему в Румынию, я узнала, что это был подарок его… ох, Мерлин, любовника? Парня? Особенного друга? Я до сих пор теряюсь, как это всё называть, поэтому просто зову по имени — Майкл.

Рон глядел на сына налившимися кровью глазами, сжав челюсти, раздувая ноздри в бешенстве. Хьюго же смотрел на отца спокойно, с мрачной решимостью во взгляде, и мне стало не по себе. Точно так же я смотрела на своих родителей, забирая их память. Точно так же смотрел в темноту Запретного леса Гарри, делая шаг навстречу Волдеморту, добровольно принимая смерть.

Хьюго мужественно принял смерть в глазах своего отца и, переступив порог нашего дома в тот день, больше не вернулся.

Хотела бы я сказать, что со временем Рон остыл, переосмыслил своё отношение к сыну и теперь мы ездим к нему в Румынию смотреть на драконов да вспоминать о былом с улыбкой.

Хотела бы, но не могу.

Только мой ультиматум заставил Рона передумать и не исключать сына из рода. Я предупредила: если он это сделает — уйду. Не просто уйду, а сожгу этот чёртов дом до основания, не оставив камня на камне. Я сотру в порошок всё, что когда-либо нас связывало, уничтожу каждую вещь, приобретённую в браке, и, ничуть не смущаясь, вильну хвостом в малфоевскую сторону.

Я сказала, что мне терять будет уже нечего.

И Рон остыл.

Ему потребовались месяцы на то, чтобы не кривиться при звуке одного только имени Хьюго. И годы — на то, чтобы перестать упрекать всех вокруг в том, что его сын другой ориентации.

Каюсь, временами мне просто хотелось стереть ему память к чёрту. Обо всём, что когда-либо было между нами общего. Чтобы в один прекрасный день Рон открыл глаза и, увидев меня рядом, вместо «доброе утро» сказал, что хочет развода. Но чаще всего мне хотелось, чтобы вместо квиддича по выходным были музеи и театры, а вместо ручейка за коттеджем — набережная Сены. И чтобы отдыхать семьёй каждый год где-нибудь в тёплых краях, а не бороться с садовыми гномами в огороде«Норы».

Потому что порой, когда я смотрю на своего мужа и на ту жизнь, которую мы ведём, мне кажется, что даже Малфой — упаси нас всех Мерлин от незакрытых гештальтов! — не такой уж плохой вариант.

Взрослый, разумный, степенный Малфой. С блёклыми серыми глазами и глубокими залысинами на лбу. Много-лет-как-вдовец-Малфой, пишущий мне раз в месяц странные письма ни о чём. Несносный таракан, появляющийся в нашем Министерстве чаще, чем в своём собственном. Бледнолицый хорёк, приглашающий меня на обед в каждый такой «случайный» визит.

Выжидающий.

Терпеливый.

Запретный.

Малфой, которому трудно отказать.

Но приходится — раз за разом, постоянно, изо дня в день — отказывать. Выдумывать поводы, изворачиваться, переводить разговор на другие темы, игнорировать комплименты. Строить из себя не пойми что, только бы не сорваться.

Потому что «это же Малфой, Гермиона!».

Потому что он ни капельки не изменился, как бы мне ни хотелось верить в обратное.

Да, возмужал. Вырос, повзрослел, понял, чего хочет от жизни. Научился говорить с людьми, не оскорбляя на каждом слове. Занялся делом, взобрался по карьерной лестнице, женился, овдовел, воспитал наследника. И зачем-то обратил своё внимание на меня.

Но внутри — за этим красивым, холёным, почти идеальным фасадом успешного человека — он остался всё тем же самовлюблённым чистокровным выскочкой, трусливым тараканом, белобрысым зазнавшимся хорьком, готовым в любой момент откатить назад. Война не изменила его. Ожесточила, может быть, дала стимул. Хотя… я склоняюсь к мысли, что смерть Люциуса просто развязала ему руки. Он вышел из тени своего знаменитого папаши и наконец-то начал делать всё по-своему.

Паршиво признавать, но у него неплохо получается.