Похищенная

Первые дни я ей в другом образе показывалась — старухой страшной, неопрятной, да все стращала, но в один день все переменилось. Все в моей голове и в сердце с ног на голову встало. Полюбила я её, вот так.

— Как это полюбила? — недоуменно протянул Алёша.

— Ты ешь давай, помалкивай и слушай. Не красиво это, с набитым ртом разговоры разговаривать. Так вот, полюбила её я, грех не полюбить такую дивчину. Я ведь с малолетства одна живу, уже почитай, как двадцать годков, а такой красоты да ласки нигде не видела. Её леший с водяным пугать по моей просьбе пытались, а она ни в какую. Не страшны ей они и все. Я её пужала из всей мочи — тоже ничего не вышло. Она меня «бабушкой» называла. Дрогнуло моё сердце. А как раз апрельские купели начались. Вот и повела её я на Смородинку, на заводи тихие, купаться в весенней, кромкой льда еще покрытой, воде. Да не прогадала. Она меня-то под образом не постеснялась, платье скинула, груди свои белые да стан нежный для глаз оголила и в речку нырнула. А как голова её над водой показалась, она Богу чуть душу не отдала. Все из-за меня, дурёхи. Я образ старухи безобразной скинула и вот, как сейчас перед тобой, Алёша, ей показалась. Что скажешь, любо на меня такую поглядеть али как? Да можешь не отвечать, ешь. Сама знаю, что красивая я девка. А Василиса-то меня с первой секунды признала, не то что ты, неслух. Вышла на берег, с грудей вода леденящая каплет, а она мне говорит так тихонько нежным своим голосочком:«Пойдём, искупаемся, Яга Виевна!». И я, дура, из платья своего выпрыгнула, да в воду вместе с Василисой и вошла, в её же жаркие объятья. А что дальше было на тихих заводях речки Смородинки тебе еще рано знать, мал еще, нос не дорос до страстей таких.

С тех пор мы и живём вместе, души в друг дружке не чаем. Кощею, моему братцу похотливому, рога наставили, и ход ему сюда заказан. Только вот одна напасть приключилась, от которой никак избавиться не можем. Богатыри. Повадились они сюда по приказу князя киевского соваться, все хотят Василиску из плена моего лютого спасти. Небось, братец мой князю Владимиру поведал, где от него и женихов всяких Василиса таится. Ему, как и богатырям, впрочем, ведь невдомёк, что нету никакого такого плена, я сама у Василисы в плену, сердцем к ней приросла и без неё жизни не ведаю. Я как богатырей вижу, психовать начинаю. Я ведь и заколдовать навеки могу, в жабу или зайку превратить сгоряча, только Васька их шугануть и успевает, покамест моё терпение не лопается. Если бы не она, и ты бы сейчас в шкурку пушистую нарядился, да на лапках коротких поскакал морковку по огородам искать или норку на зимовку рыть. Вот такая, Алёша, у нас с Василисой история. Немного странная, но простая, надеюсь, ты, богатырь, её поймёшь, да другим все как на духу выложишь. Любим мы друг друга с Василисой, любим, и никого нам больше для счастья не нужно.

Алёша Попович допил квас из кружки, с усов последние крошки каши смахнул, встал, поклонился хозяйке избы Яге Виевне и произнес:

— Понял я твой рассказ, Яга, и постараюсь, чтобы каждый богатырь из моей братии его узнал, да и вам с Василисой не докучали больше. А теперь, прости, откланяюсь я, путь не близкий до Киева, да и подружку твою пугать боле не хочу. Спасибо за хлеб и соль!

Скрипнула дверь, богатырь вышел в ночь зимнюю, под небеса звёздами ясные, а в избушке Яга повернулась к крышке погреба:

— Василиса, выходи!

Погреб распахнулся, и оттуда выпорхнула одетая в полушубок царевна Василиса. Скинула его и, оставшись в одной ночнушке, уселась на скамье подле Яги, приобняв её за шею.

— Неужто поверил и ушёл? — тихонько спросила Василиса у Яги, чмокнув нежно её в шею.

— Ушёл! — ответила Яга, накрывая её губы сладким и жарким поцелуем.