Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. После нескольких недель наблюдения за Саймоном Иллианом Корделия вызывает его на разговор. У нее есть собственные опасения, собственные страхи, но она не ожидает, что все обернется именно так.
Добавить в моё избранное
27 мин, 37 сек 4867
Корделии было необходимо поговорить с Саймоном.
Такая необходимость назрела давно, несколько недель назад или даже раньше: тревога и нерешительность в поведении Саймона значили, что ему есть что сказать, но приличия или благоразумие требовали очень хорошо подумать прежде, чем откровенничать. Время шло, Саймон так и не собрался с духом поступить разумно и — или — подыскать подходящий повод для разговора. Корделия приняла это к сведению, даже забеспокоилась, пусть и не так сильно, как следовало. До тех пор, пока не обратила внимание, в чьем присутствии выражение лица Саймона изменяется.
Саймон относился к Майлзу с опаской. Ему не нравилось быть с ним в одной комнате. Он хорошо скрывал… отвращение? Тревогу? Отрицать очевидное Корделия была не склонна. У Саймона было что высказать, он не любил находиться рядом с Майлзом, и, возможно, эти две вещи не были связаны, а возможно, что…
В свое время Петр преподал ей урок, жестокий и запоминающийся. Сейчас Корделия не собиралась оставаться в неведении. Речь шла о безопасности ее сына, которого она уже почти потеряла несколько раз и была не готова к новым потерям. Больше — никогда.
И, учитывая все обстоятельства, Корделия была намерена загнать Саймона в угол. Так, чтобы Эйрела не было рядом и не пришлось бы затрагивать непростые темы вроде клятв или верности, хотя бы в той мере, в которой это было возможно на Барраяре: здесь никогда не уходили от этих тем до конца. Корделия подловила Саймона, перехватила его при выходе из Имперской СБ и попросила уделить ей немного времени.
Она держала Майлза на руках: специально, сознательно. Он был такой крошечный, хрупкий, смотрел на окружающий мир любопытными, полными боли глазами, а Корделия смотрела на Саймона, следя за тем, какие эмоции появляются на его лице при виде Майлза. Или при виде ее самой, несущей Майлза. Саймон неотрывно смотрел на нее, как будто что-то осознавая, потом Корделии стало ясно, что он устал и готов повиноваться. Саймон безотчетно расправил плечи, словно собираясь отдать приказ о расстреле, затем всякое выражение исчезло с его лица, он наклонил голову и повернулся, готовый следовать за Корделией без единого возражения.
Она невольно взглянула на стоявшего рядом Ботари, но уже было поздно колебаться и давать задний ход. Она отнесла малыша в детскую. Саймон ждал в соседней комнате, пока она устраивала Майлза на дневной отдых: у него были проблемы со сном, и даже когда он совсем выматывался, ему не всегда удавалось уснуть. Ботари кивнул выходящей из комнаты Корделии и с непоколебимой, смертельно опасной решимостью занял позицию рядом с детской кроваткой. В прежние времена Корделию присутствие Ботари могло успокоить, но в прежние времена она не знала Барраяр настолько хорошо.
— Миледи, — очень мягко обратился к ней Саймон, как только закрылась дверь детской, и выпрямился по уставной стойке.
Она видела, как он при этом напрягся, а взгляд его помрачнел.
— Вы хотели меня видеть?
Корделия на секунду замялась, спросив себя, стоит ли с ним деликатничать. Саймон был молод, уже бывал неприкрыто оскорблен, и можно было бить быстро и так, чтобы нанести глубокую открытую рану. Ей было сложно решиться, в Саймоне все еще оставалось что-то наивно-щенячье, хотя со времен мятежа, с тех пор, как он принял на себя обязанности Негри, наивность уходила с каждым днем. Корделия не хотела ускорять этот процесс.
Но у нее был повод: ее сын, лежавший в соседней комнате. Майлз, вынужденный бороться за жизнь еще до того, как родился. Ради него ей приходилось совершать и более жестокие поступки, не стоило колебаться и сейчас.
— Это чувство вины? — спросила она наконец, подходя к Саймону медленно и осторожно. Он неуловимо вздрогнул, не изменившись в лице, и посмотрел ей прямо в глаза — невозмутимый, спокойный, только чрезмерно бледный. Сердце Корделии обливалось кровью, продолжать было бесчеловечно, но необходимо. — Этот страх перед моим сыном. Это чувство вины или что-то еще?
Саймон закрыл глаза — абсолютно недостаточный, безмолвный, неуверенный защитный прием. Руки он держал за спиной, так, что Корделия не могла их видеть, но она почти ощущала, как он стискивает кулаки. Казалось, что он буквально скрипит от напряжения, но мужества он набрался. После недель колебаний он наконец-то нашел в себе смелость говорить.
— И то, и другое, — Саймон на выдохе открыл глаза и взглянул на нее. — Чувство вины и еще кое-что, миледи. Но не страх. Не то, что вы думаете. Я клянусь вам, что я не хочу причинить ему вред. Я бы не смог.
Корделия почувствовала облегчение. Голос Саймона дрогнул, он не справился с чувствами, которые так старательно прятал, и она поняла, что все — правда, как она есть. Ей стало ясно, что Саймон имел в виду, потому что лгать он был не склонен. Он мог хранить молчание, увиливать, колебаться, уходить от ответа, но только не лгать. Он не хотел причинить Майлзу вред, не хотел, чтобы с ним что-то случилось.
Такая необходимость назрела давно, несколько недель назад или даже раньше: тревога и нерешительность в поведении Саймона значили, что ему есть что сказать, но приличия или благоразумие требовали очень хорошо подумать прежде, чем откровенничать. Время шло, Саймон так и не собрался с духом поступить разумно и — или — подыскать подходящий повод для разговора. Корделия приняла это к сведению, даже забеспокоилась, пусть и не так сильно, как следовало. До тех пор, пока не обратила внимание, в чьем присутствии выражение лица Саймона изменяется.
Саймон относился к Майлзу с опаской. Ему не нравилось быть с ним в одной комнате. Он хорошо скрывал… отвращение? Тревогу? Отрицать очевидное Корделия была не склонна. У Саймона было что высказать, он не любил находиться рядом с Майлзом, и, возможно, эти две вещи не были связаны, а возможно, что…
В свое время Петр преподал ей урок, жестокий и запоминающийся. Сейчас Корделия не собиралась оставаться в неведении. Речь шла о безопасности ее сына, которого она уже почти потеряла несколько раз и была не готова к новым потерям. Больше — никогда.
И, учитывая все обстоятельства, Корделия была намерена загнать Саймона в угол. Так, чтобы Эйрела не было рядом и не пришлось бы затрагивать непростые темы вроде клятв или верности, хотя бы в той мере, в которой это было возможно на Барраяре: здесь никогда не уходили от этих тем до конца. Корделия подловила Саймона, перехватила его при выходе из Имперской СБ и попросила уделить ей немного времени.
Она держала Майлза на руках: специально, сознательно. Он был такой крошечный, хрупкий, смотрел на окружающий мир любопытными, полными боли глазами, а Корделия смотрела на Саймона, следя за тем, какие эмоции появляются на его лице при виде Майлза. Или при виде ее самой, несущей Майлза. Саймон неотрывно смотрел на нее, как будто что-то осознавая, потом Корделии стало ясно, что он устал и готов повиноваться. Саймон безотчетно расправил плечи, словно собираясь отдать приказ о расстреле, затем всякое выражение исчезло с его лица, он наклонил голову и повернулся, готовый следовать за Корделией без единого возражения.
Она невольно взглянула на стоявшего рядом Ботари, но уже было поздно колебаться и давать задний ход. Она отнесла малыша в детскую. Саймон ждал в соседней комнате, пока она устраивала Майлза на дневной отдых: у него были проблемы со сном, и даже когда он совсем выматывался, ему не всегда удавалось уснуть. Ботари кивнул выходящей из комнаты Корделии и с непоколебимой, смертельно опасной решимостью занял позицию рядом с детской кроваткой. В прежние времена Корделию присутствие Ботари могло успокоить, но в прежние времена она не знала Барраяр настолько хорошо.
— Миледи, — очень мягко обратился к ней Саймон, как только закрылась дверь детской, и выпрямился по уставной стойке.
Она видела, как он при этом напрягся, а взгляд его помрачнел.
— Вы хотели меня видеть?
Корделия на секунду замялась, спросив себя, стоит ли с ним деликатничать. Саймон был молод, уже бывал неприкрыто оскорблен, и можно было бить быстро и так, чтобы нанести глубокую открытую рану. Ей было сложно решиться, в Саймоне все еще оставалось что-то наивно-щенячье, хотя со времен мятежа, с тех пор, как он принял на себя обязанности Негри, наивность уходила с каждым днем. Корделия не хотела ускорять этот процесс.
Но у нее был повод: ее сын, лежавший в соседней комнате. Майлз, вынужденный бороться за жизнь еще до того, как родился. Ради него ей приходилось совершать и более жестокие поступки, не стоило колебаться и сейчас.
— Это чувство вины? — спросила она наконец, подходя к Саймону медленно и осторожно. Он неуловимо вздрогнул, не изменившись в лице, и посмотрел ей прямо в глаза — невозмутимый, спокойный, только чрезмерно бледный. Сердце Корделии обливалось кровью, продолжать было бесчеловечно, но необходимо. — Этот страх перед моим сыном. Это чувство вины или что-то еще?
Саймон закрыл глаза — абсолютно недостаточный, безмолвный, неуверенный защитный прием. Руки он держал за спиной, так, что Корделия не могла их видеть, но она почти ощущала, как он стискивает кулаки. Казалось, что он буквально скрипит от напряжения, но мужества он набрался. После недель колебаний он наконец-то нашел в себе смелость говорить.
— И то, и другое, — Саймон на выдохе открыл глаза и взглянул на нее. — Чувство вины и еще кое-что, миледи. Но не страх. Не то, что вы думаете. Я клянусь вам, что я не хочу причинить ему вред. Я бы не смог.
Корделия почувствовала облегчение. Голос Саймона дрогнул, он не справился с чувствами, которые так старательно прятал, и она поняла, что все — правда, как она есть. Ей стало ясно, что Саймон имел в виду, потому что лгать он был не склонен. Он мог хранить молчание, увиливать, колебаться, уходить от ответа, но только не лгать. Он не хотел причинить Майлзу вред, не хотел, чтобы с ним что-то случилось.
Страница 1 из 8
