Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. После нескольких недель наблюдения за Саймоном Иллианом Корделия вызывает его на разговор. У нее есть собственные опасения, собственные страхи, но она не ожидает, что все обернется именно так.
Добавить в моё избранное
27 мин, 37 сек 4868
Ощущение облегчения оказалось сильнее, чем Корделия себе представляла. Сама мысль о возможном предательстве Саймона повергала ее в ужас: он был ее человеком, ее и Эйрела, он стал их человеком после Эскобара. Фордариан в той гражданской войне и так отобрал у нее слишком много, Корделия не хотела терять еще одного друга.
Саймон облегчения определенно не испытывал. Корделия, уже переведя дух, взглянула на него снова, но его лицо оставалось таким же бесстрастным, как и минуту назад, и взгляд был по-прежнему ледяной. Корделия снова ощутила нарастающее беспокойство, и на этот раз, уверенная, что Майлзу ничего не грозит, она беспокоилась уже за Саймона.
— Я вам верю. — Корделия позволила себе проявить человечность: протянула к Саймону руку, прикоснулась к его напряженной руке. — Я верю вам, Саймон. Вы сказали — не страх, но есть что-то еще. Расскажите. Вы давно хотите мне это сказать. Или, может, кому-то еще, но… неважно. Что мешает сказать сейчас?
Он снова закрыл глаза, чуть наклонившись к Корделии, и она не была уверена, что Саймон сам сознавал, что делал. Совершенно неуловимое движение, ничтожный перенос веса, заметить который было бы нельзя, если бы Саймон не напоминал сжатую пружину. Но Корделия все поняла, быстро, решительно стиснула крепче его руку, взяла его за другую руку и быстро подтолкнула назад, к креслу. Саймон чуть пошатнулся, удивленно раскрыл глаза, но сопротивления не оказал. Возможно, у него и мелькнула подобная мысль, но и только. Корделия спешно усадила его. Она как наяву увидела Ку, примеривавшего к горлу свою трость-шпагу, и не захотела, чтобы подобное повторилось.
— Ради бога, Саймон, — сбивчиво прошептала она. — Что бы это ни было, станет ли хуже, если вы расскажете мне, чем если вы продолжите молчать и жить с этим дальше? Вы сам не свой в одной комнате с Майлзом. Или со мной, если на то пошло. Не укладывается в голове, как никто не обратил на это внимания раньше, но что, что может вызывать у вас такой страх?
Саймон смотрел на нее бесконечно долго, и по его лицу нельзя было совсем ничего прочесть, только тело напряглось, как у человека, собирающегося спрыгнуть с обрыва. А затем, словно что-то внутри достигло пика и оборвалось, натяжение исчезло. Саймон откинулся на спинку кресла и отвернулся от Корделии, уставившись на стену детской. И казалось, он просто смотрел сквозь эту стену.
— Ему больно, — произнес он наконец тихо, голосом, полным муки. — Вашему сыну все время больно, так же, как больно и вам. Это уже не исправить. Ему придется прожить с этим всю жизнь.
Корделия осторожно выдохнула. Она ожидала чего-то подобного. Чувство вины, спросила она, а Саймон с ней согласился. Ожидание, впрочем, не уменьшило боль от услышанного. Саймон озвучил со всей жестокостью то, что ждет Майлза, — возможно, ждет, но скорее всего — ждет непременно. Корделия не собиралась сдаваться. Она боролась за себя и за Эйрела, за Ку, за Дру, за каждого, кто был там той кошмарной роковой ночью. Она боролась за Майлза, радуясь каждому его вдоху. Вряд ли был повод так же бороться за Саймона, но, возможно, просто настало для этого время. Он и так избегал ее достаточно долго.
— Да, — Корделия как отрезала, рубанула с плеча. — Ему постоянно больно, Саймон. И, вероятно, эта боль будет с ним в течение многих лет. Люди смотрят на него — барраярцы смотрят, и я знаю, что они думают. Мой свекор продемонстрировал это вполне однозначно. — Она тяжело, прерывисто вздохнула и выпустила руку Саймона. Он обернулся к ней и выглядел немного спокойнее. — Но он жив, Саймон, мой сын жив, он останется таким, он борется, пусть и за такую жизнь. Я тоже это вижу — каждый день. Он борется, улыбается, он живет. В этом есть своя радость, и она стоит больше, чем любая боль, которую он сможет мне когда-нибудь причинить. Вам нужно просто поверить мне, Саймон. В ту ночь мы все — все! — проиграли, но мы проиграли не всё. Мой сын жив, и этого мне достаточно.
Корделия знала, что это правда, пусть грубая, нелицеприятная, все ее существо кричало, что это правда. В глазах Саймона блеснуло что-то усталое, неуверенное, незаметное. Он чуть улыбнулся, но менее мрачным не стал.
— Я знаю, — сказал он тихо, на грани слышимости. — Я знаю, миледи. Я… я это чувствую.
Он словно произнес молитву или исповедовался и вложил в эти несколько слов куда больше смысла, чем они несли. Против собственной воли Корделия не нашлась, что сказать, стушевалась и посмотрела на него. Саймон высвободил руку, беспомощно повернул кисть ладонью вверх, а Корделия, не отрывая от него взгляд, все пыталась найти объяснение.
— О чем вы говорите? — осторожно спросила она. — Саймон, что вы имеете в виду?
Он закрыл глаза. Он выглядел пугающе молодым — голова откинута назад, горло обнажено, руки беспомощно покоятся на коленях. Молодой и одновременно невероятно старый. Барраярец. Как он есть.
— Я чувствую это, — сказал он наконец, глядя в сторону детской.
Саймон облегчения определенно не испытывал. Корделия, уже переведя дух, взглянула на него снова, но его лицо оставалось таким же бесстрастным, как и минуту назад, и взгляд был по-прежнему ледяной. Корделия снова ощутила нарастающее беспокойство, и на этот раз, уверенная, что Майлзу ничего не грозит, она беспокоилась уже за Саймона.
— Я вам верю. — Корделия позволила себе проявить человечность: протянула к Саймону руку, прикоснулась к его напряженной руке. — Я верю вам, Саймон. Вы сказали — не страх, но есть что-то еще. Расскажите. Вы давно хотите мне это сказать. Или, может, кому-то еще, но… неважно. Что мешает сказать сейчас?
Он снова закрыл глаза, чуть наклонившись к Корделии, и она не была уверена, что Саймон сам сознавал, что делал. Совершенно неуловимое движение, ничтожный перенос веса, заметить который было бы нельзя, если бы Саймон не напоминал сжатую пружину. Но Корделия все поняла, быстро, решительно стиснула крепче его руку, взяла его за другую руку и быстро подтолкнула назад, к креслу. Саймон чуть пошатнулся, удивленно раскрыл глаза, но сопротивления не оказал. Возможно, у него и мелькнула подобная мысль, но и только. Корделия спешно усадила его. Она как наяву увидела Ку, примеривавшего к горлу свою трость-шпагу, и не захотела, чтобы подобное повторилось.
— Ради бога, Саймон, — сбивчиво прошептала она. — Что бы это ни было, станет ли хуже, если вы расскажете мне, чем если вы продолжите молчать и жить с этим дальше? Вы сам не свой в одной комнате с Майлзом. Или со мной, если на то пошло. Не укладывается в голове, как никто не обратил на это внимания раньше, но что, что может вызывать у вас такой страх?
Саймон смотрел на нее бесконечно долго, и по его лицу нельзя было совсем ничего прочесть, только тело напряглось, как у человека, собирающегося спрыгнуть с обрыва. А затем, словно что-то внутри достигло пика и оборвалось, натяжение исчезло. Саймон откинулся на спинку кресла и отвернулся от Корделии, уставившись на стену детской. И казалось, он просто смотрел сквозь эту стену.
— Ему больно, — произнес он наконец тихо, голосом, полным муки. — Вашему сыну все время больно, так же, как больно и вам. Это уже не исправить. Ему придется прожить с этим всю жизнь.
Корделия осторожно выдохнула. Она ожидала чего-то подобного. Чувство вины, спросила она, а Саймон с ней согласился. Ожидание, впрочем, не уменьшило боль от услышанного. Саймон озвучил со всей жестокостью то, что ждет Майлза, — возможно, ждет, но скорее всего — ждет непременно. Корделия не собиралась сдаваться. Она боролась за себя и за Эйрела, за Ку, за Дру, за каждого, кто был там той кошмарной роковой ночью. Она боролась за Майлза, радуясь каждому его вдоху. Вряд ли был повод так же бороться за Саймона, но, возможно, просто настало для этого время. Он и так избегал ее достаточно долго.
— Да, — Корделия как отрезала, рубанула с плеча. — Ему постоянно больно, Саймон. И, вероятно, эта боль будет с ним в течение многих лет. Люди смотрят на него — барраярцы смотрят, и я знаю, что они думают. Мой свекор продемонстрировал это вполне однозначно. — Она тяжело, прерывисто вздохнула и выпустила руку Саймона. Он обернулся к ней и выглядел немного спокойнее. — Но он жив, Саймон, мой сын жив, он останется таким, он борется, пусть и за такую жизнь. Я тоже это вижу — каждый день. Он борется, улыбается, он живет. В этом есть своя радость, и она стоит больше, чем любая боль, которую он сможет мне когда-нибудь причинить. Вам нужно просто поверить мне, Саймон. В ту ночь мы все — все! — проиграли, но мы проиграли не всё. Мой сын жив, и этого мне достаточно.
Корделия знала, что это правда, пусть грубая, нелицеприятная, все ее существо кричало, что это правда. В глазах Саймона блеснуло что-то усталое, неуверенное, незаметное. Он чуть улыбнулся, но менее мрачным не стал.
— Я знаю, — сказал он тихо, на грани слышимости. — Я знаю, миледи. Я… я это чувствую.
Он словно произнес молитву или исповедовался и вложил в эти несколько слов куда больше смысла, чем они несли. Против собственной воли Корделия не нашлась, что сказать, стушевалась и посмотрела на него. Саймон высвободил руку, беспомощно повернул кисть ладонью вверх, а Корделия, не отрывая от него взгляд, все пыталась найти объяснение.
— О чем вы говорите? — осторожно спросила она. — Саймон, что вы имеете в виду?
Он закрыл глаза. Он выглядел пугающе молодым — голова откинута назад, горло обнажено, руки беспомощно покоятся на коленях. Молодой и одновременно невероятно старый. Барраярец. Как он есть.
— Я чувствую это, — сказал он наконец, глядя в сторону детской.
Страница 2 из 8
