Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. После нескольких недель наблюдения за Саймоном Иллианом Корделия вызывает его на разговор. У нее есть собственные опасения, собственные страхи, но она не ожидает, что все обернется именно так.
Добавить в моё избранное
27 мин, 37 сек 4873
Я должен вам обоим слишком много, и мне не стоило избегать вас. Мне жаль.
Мутант. Мутант и эксперимент. И экстрасенсы — это ведь тоже цетагандийская придумка. Весь этот паноптикум она сейчас видела, и ее сердце разрывалось и из-за Саймона, и из-за Майлза.
— Он испытывает больше, чем просто боль, — сказала она, и ей казалось, что говорит не она, а кто-то внутри нее, будто нещадно кромсая словами. — Я о Майлзе. Это намного больше, чем боль. Вы не чувствуете? Разве нет?
— Чувствую, — прошептал Саймон почти умоляюще, крепко сжав ее руки. — Я знаю, миледи, все знаю. Он… любопытный. Сообразительный. Я это тоже чувствую. Простите, но только поверьте мне. Я знаю, что вам обоим… оказал дурную услугу. И Эйрелу. Всем вам. Я знаю, это все из-за меня.
«И я отвечу за это», услышала Корделия так легко, словно сама была экстрасенсом. Нет, Саймон не лгал. Он сказал правду, ту, которую она и ждала, как только собрался с духом. И у него было больше мужества, чем он думал. Вот оно — его мужество. Чувство вины грызло его, но он готов был ответить. Он уклонялся от собственной совести, но надолго его не хватило. Он рассказал ей все, о чем она просила. Он отдал свою жизнь в ее руки.
Она предпочла бы, чтобы он этого не делал. Она не была уверена, что хотела бы все это знать. Но если он нашел в себе силы, ей тоже стоит их поискать. Одному богу было известно, каких запасов мужества требует Барраяр. Но Саймон никогда не подвел бы ее по собственной воле, и она может наскрести в себе горсточку силы ради него.
Почему они так поступили с ней? Саймон, Эйрел. Ботари, Куделка, Друшнякова. Весь проклятый Барраяр. Почему она? Но она не могла подвести их. Она никому не давала клятв, кроме самой себя, но она не могла никого подвести.
— Все хорошо, — услышала Корделия свой голос и поняла, что смущается. Саймон смотрел на нее одновременно с испугом и надеждой, и она выдавила из себя почти искреннюю улыбку. — Все в порядке, Саймон. Я верю вам. И спасибо, что были со мной откровенны. Что рискнули. Я… не знаю пока, что делать со всем этим, по крайней мере в той части, в какой это касается Барраяра и остальных, но…
— Эйрел, — сказал Саймон, отвечая на ее вопрос. Он нахмурился, руки его снова сжались, но он не колебался, ему хватало мужества, и она это видела. Он уже знал, что делать. — Мы скажем Эйрелу. Я должен был признаться еще давно. Он мой регент, он доверил мне жизнь императора. Я должен был сказать ему все еще тогда. Я думаю, что… хотел рассказать сначала вам. Ради Майлза, из-за Майлза. Или, может быть, это снова проявление трусости. Я скажу ему прямо сейчас и… отвечу за это, как и за все остальное.
Ответить за это. Он вызвался добровольно ответить за то, что не понимал. За то, что он был изменен и разумом, и телом. За то, что хотел остаться в живых. За то, что боялся. За то, что все это время боролся с совестью, страхом и чувством долга. За то, что хранил секрет, при этом не произнеся ни слова лжи. За то, что сказал правду, за то, что отстранялся от чужой боли и не желал испытывать свою. Черт бы побрал эту планету. Почему Корделия так полюбила ее — и тех, кто на ней живет?
Потому что она не могла помочь Барраяру, вот почему. Потому что они были измучены, отважны и отчаянно нуждались в помощи, сейчас гораздо больше, чем раньше.
— Мы вместе расскажем Эйрелу, — сказала Корделия и выпрямилась. Положила руки на колени, уверенно посмотрела на Саймона, и он застыл, как змея перед мангустом. Корделия чуть не рассмеялась, но лишь растянула в улыбке сжатые губы и решительно кивнула. — Мы вдвоем расскажем регенту Барраяра, кто такой его начальник СБ, и будем разбираться с последствиями. И… если все пойдет плохо, Саймон… Нет, не пойдет, я убеждена, но — допустим. Для меня вы — не проваленный эксперимент. Я доверю вам жизнь своего сына и жизнь Грегора. Вы — мой друг, и запомните это.
Саймон посмотрел на нее, и ей показалось, что он как будто всплывал с глубины. К солнечному свету, внезапно подумала Корделия. У него было лицо человека, стремящегося на свет.
— Вы никогда не задумывались, — тихо проговорил Саймон, — ни вы, ни Эйрел не задумывались, насколько легко за вас умереть? — Корделия приоткрыла рот, и Саймон усмехнулся. — А я всегда удивлялся любви Негри. Он знал, что из себя представляет Эзар, ведь он даже если не чувствовал — видел. Как он мог любить настолько страшного человека? Но ведь мог. Это легко. Любить действительно очень просто.
Корделия опешила и в замешательстве приказала себе не смотреть на него в упор.
— Я же не страшный человек, — немного жалобно сказала она, потому что невольно вспомнила лица окружающих в момент, когда она выкатила на стол отрубленную голову. Она не была тогда страшным человеком? Она не желала им быть.
Саймон в ответ засмеялся, и Корделия решила, что с его стороны это грубо, потому что сама она изо всех сил старалась не смеяться над ним.
Мутант. Мутант и эксперимент. И экстрасенсы — это ведь тоже цетагандийская придумка. Весь этот паноптикум она сейчас видела, и ее сердце разрывалось и из-за Саймона, и из-за Майлза.
— Он испытывает больше, чем просто боль, — сказала она, и ей казалось, что говорит не она, а кто-то внутри нее, будто нещадно кромсая словами. — Я о Майлзе. Это намного больше, чем боль. Вы не чувствуете? Разве нет?
— Чувствую, — прошептал Саймон почти умоляюще, крепко сжав ее руки. — Я знаю, миледи, все знаю. Он… любопытный. Сообразительный. Я это тоже чувствую. Простите, но только поверьте мне. Я знаю, что вам обоим… оказал дурную услугу. И Эйрелу. Всем вам. Я знаю, это все из-за меня.
«И я отвечу за это», услышала Корделия так легко, словно сама была экстрасенсом. Нет, Саймон не лгал. Он сказал правду, ту, которую она и ждала, как только собрался с духом. И у него было больше мужества, чем он думал. Вот оно — его мужество. Чувство вины грызло его, но он готов был ответить. Он уклонялся от собственной совести, но надолго его не хватило. Он рассказал ей все, о чем она просила. Он отдал свою жизнь в ее руки.
Она предпочла бы, чтобы он этого не делал. Она не была уверена, что хотела бы все это знать. Но если он нашел в себе силы, ей тоже стоит их поискать. Одному богу было известно, каких запасов мужества требует Барраяр. Но Саймон никогда не подвел бы ее по собственной воле, и она может наскрести в себе горсточку силы ради него.
Почему они так поступили с ней? Саймон, Эйрел. Ботари, Куделка, Друшнякова. Весь проклятый Барраяр. Почему она? Но она не могла подвести их. Она никому не давала клятв, кроме самой себя, но она не могла никого подвести.
— Все хорошо, — услышала Корделия свой голос и поняла, что смущается. Саймон смотрел на нее одновременно с испугом и надеждой, и она выдавила из себя почти искреннюю улыбку. — Все в порядке, Саймон. Я верю вам. И спасибо, что были со мной откровенны. Что рискнули. Я… не знаю пока, что делать со всем этим, по крайней мере в той части, в какой это касается Барраяра и остальных, но…
— Эйрел, — сказал Саймон, отвечая на ее вопрос. Он нахмурился, руки его снова сжались, но он не колебался, ему хватало мужества, и она это видела. Он уже знал, что делать. — Мы скажем Эйрелу. Я должен был признаться еще давно. Он мой регент, он доверил мне жизнь императора. Я должен был сказать ему все еще тогда. Я думаю, что… хотел рассказать сначала вам. Ради Майлза, из-за Майлза. Или, может быть, это снова проявление трусости. Я скажу ему прямо сейчас и… отвечу за это, как и за все остальное.
Ответить за это. Он вызвался добровольно ответить за то, что не понимал. За то, что он был изменен и разумом, и телом. За то, что хотел остаться в живых. За то, что боялся. За то, что все это время боролся с совестью, страхом и чувством долга. За то, что хранил секрет, при этом не произнеся ни слова лжи. За то, что сказал правду, за то, что отстранялся от чужой боли и не желал испытывать свою. Черт бы побрал эту планету. Почему Корделия так полюбила ее — и тех, кто на ней живет?
Потому что она не могла помочь Барраяру, вот почему. Потому что они были измучены, отважны и отчаянно нуждались в помощи, сейчас гораздо больше, чем раньше.
— Мы вместе расскажем Эйрелу, — сказала Корделия и выпрямилась. Положила руки на колени, уверенно посмотрела на Саймона, и он застыл, как змея перед мангустом. Корделия чуть не рассмеялась, но лишь растянула в улыбке сжатые губы и решительно кивнула. — Мы вдвоем расскажем регенту Барраяра, кто такой его начальник СБ, и будем разбираться с последствиями. И… если все пойдет плохо, Саймон… Нет, не пойдет, я убеждена, но — допустим. Для меня вы — не проваленный эксперимент. Я доверю вам жизнь своего сына и жизнь Грегора. Вы — мой друг, и запомните это.
Саймон посмотрел на нее, и ей показалось, что он как будто всплывал с глубины. К солнечному свету, внезапно подумала Корделия. У него было лицо человека, стремящегося на свет.
— Вы никогда не задумывались, — тихо проговорил Саймон, — ни вы, ни Эйрел не задумывались, насколько легко за вас умереть? — Корделия приоткрыла рот, и Саймон усмехнулся. — А я всегда удивлялся любви Негри. Он знал, что из себя представляет Эзар, ведь он даже если не чувствовал — видел. Как он мог любить настолько страшного человека? Но ведь мог. Это легко. Любить действительно очень просто.
Корделия опешила и в замешательстве приказала себе не смотреть на него в упор.
— Я же не страшный человек, — немного жалобно сказала она, потому что невольно вспомнила лица окружающих в момент, когда она выкатила на стол отрубленную голову. Она не была тогда страшным человеком? Она не желала им быть.
Саймон в ответ засмеялся, и Корделия решила, что с его стороны это грубо, потому что сама она изо всех сил старалась не смеяться над ним.
Страница 7 из 8
