Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. После нескольких недель наблюдения за Саймоном Иллианом Корделия вызывает его на разговор. У нее есть собственные опасения, собственные страхи, но она не ожидает, что все обернется именно так.
Добавить в моё избранное
27 мин, 37 сек 4872
Интуиция, сказал однажды Эйрел, интуиция Саймона дана ему свыше. Пусть Корделия предполагала, что сочетание паранойи, фантазии и проницательности могло бы создать удачное подобие, но чтобы настолько точное? И потом, она не считала, что Саймон поддастся подобному наваждению, это не в его характере, не в его натуре. Он не был поклонником эмоций. Потому что они… беспорядочны. Не конкретны. Эмоции — это не факты. Как сказал он сам, это та информация, с которой он сам не всегда знал, что делать. Корделия могла ему лишь посочувствовать. Долг… однозначен, совесть — сложнее, эмпатия же…
А кто бы подписался на подобное по собственному выбору? Находясь так близко к Эзару. Или к Форратьеру. Даже если это иллюзия, вообразить, что ты чувствуешь это… Саймон не настолько мазохист. Она была уверена, она бы заметила.
Хотя раньше она не замечала и эмпатии. Безумие, травма, страх. Как долго это все пугало Саймона, пугало то, чем был он сам. Того, как отреагирует любой из них: Эзар, Негри, она или Эйрел. Грегор, возможно, хотя Грегор был слишком юн, чтобы стать угрозой. Барраяр. Барраяр, от начала и до конца. Он требовал их до конца, пережевывал их, всех и каждого. Она просто не понимала, когда Барраяр съел и Саймона, но и полупереваренный, он отчаянно цеплялся на рациональность, несмотря ни на что.
— Саймон, — начала она. Осторожно, очень осторожно, почти наощупь. — Саймон, ты мог это почувствовать. Эмоции, ты сказал. Это физические ощущения? — Он опасливо повернулся к ней, моргнул, но все же кивнул. — Саймон, ты пытаешься мне сказать, что Джес Форратьер подвергал тебя насилию… опосредованно? Случайно? Из любой части корабля? И тебе удалось это скрыть?
Он уставился на нее, разинув рот. Как рыба. Как будто она ударила его по лицу. Это не страх, подумала Корделия, даже не осознание ужаса. Скорее шок, абсолютная пустота. Полная неспособность справиться. Саймон покачал головой. В замешательстве он потянулся к ней рукой и, кажется, даже не обратил внимания, что она вернула его руку на место.
— Нет? — выдавил он наконец. Ошеломленный, наполовину испуганный этой мыслью. — Нет, я не был… это был не я. Это было не мое чувство. То, что она чувствовала. Это был не я. Я… знаю это. Я всегда это… знал. То, что я чувствую, это не мое… Это ощущается по-другому. Я знаю, кому это принадлежит. Люди чувствуют себя сами. И чип всегда знает, где это, что происходит вокруг. Знаете, это… похоже на наблюдение за наблюдением, может быть, только… более интенсивное, более настоящее, но это не мое, я всегда знаю, что это не я.
Корделия с облегчением выдохнула. Все-таки была хоть одна хорошая новость, одна милость, пусть маленькая. Очень маленькая, подумала Корделия, глядя на Саймона. Бледный, осунувшийся, напуганный, с какой стороны ни глянь. Одна ничтожная милость, но все же, и Саймон вцепился в нее и не выпускал. И за чип он держался тоже. В этом была страшная ирония, уродливая, злая ирония. Очень барраярская.
— Я в порядке, миледи, — заверил ее Саймон, и она заметила, что он склонился к ней. Что-то она упустила — он наклонился вперед, сложил руки домиком над ее руками. Лицо его вновь стало серьезным, измученным и мягким. О, боже… — Я не… простите. Я не хотел ранить вас или напоминать о вещах, о которых лучше забыть. Со мной все в порядке. Возможно, я ненормален, но я в полном порядке. Клянусь вам, миледи.
Она едва не рассмеялась, но вовремя одернула себя. Слава богу, если он сам в этом верит, и скорее всего, это так. Почему бы нет? У него нет причин быть напуганным сейчас сильнее, чем в прошедшие годы. Может быть, совсем ненамного сильнее, потому что, рассказывая ей, он рисковал, но вряд ли страх был сильнее, чем раньше. Саймон пережил Эзара, Зерга, Форратьера, Фордариана, и сомнительно, чтобы он посчитал, что Корделия опаснее них, по крайней мере, она смела на это надеяться.
— Вы поэтому меня избегали? — спросила она как бы невзначай, думая о последних неделях или нескольких месяцах, с того момента, когда все началось: с солтоксина. О Майлзе и о том, как Саймон цепенел в его присутствии. Возвращаясь к тому страху, с которого она начала. Саймон ненавидел ее и ее сына? Нет, это не так, и теперь она это знала. Но…
— Саймон, вы и Майлз, и я. Вы сказали — вина и что-то еще. Так все-таки: что это было? Скажите. Пожалуйста.
Его руки сжались в кулаки, стиснув ее руки, жест беспомощный и неудобный, и Саймон невольно посмотрел туда, где за стеной спал и мучился ребенок. Потом снова повернулся к Корделии, и в его глазах опять появилась эта пугающая мрачность.
— Я чувствую его боль, — сказал Саймон, и его голос чуть соскочил на фальцет. — Это… другое, миледи. Ребенок, ваш ребенок. Ребенок, которого я не спас. Я знаю, что вы подумали. После того, что сделал граф, я не сомневаюсь, что именно вы должны думать. Теперь он мутант, эксперимент, и за мою ошибку будет расплачиваться всю жизнь. Я не хотел этого чувствовать. Простите.
А кто бы подписался на подобное по собственному выбору? Находясь так близко к Эзару. Или к Форратьеру. Даже если это иллюзия, вообразить, что ты чувствуешь это… Саймон не настолько мазохист. Она была уверена, она бы заметила.
Хотя раньше она не замечала и эмпатии. Безумие, травма, страх. Как долго это все пугало Саймона, пугало то, чем был он сам. Того, как отреагирует любой из них: Эзар, Негри, она или Эйрел. Грегор, возможно, хотя Грегор был слишком юн, чтобы стать угрозой. Барраяр. Барраяр, от начала и до конца. Он требовал их до конца, пережевывал их, всех и каждого. Она просто не понимала, когда Барраяр съел и Саймона, но и полупереваренный, он отчаянно цеплялся на рациональность, несмотря ни на что.
— Саймон, — начала она. Осторожно, очень осторожно, почти наощупь. — Саймон, ты мог это почувствовать. Эмоции, ты сказал. Это физические ощущения? — Он опасливо повернулся к ней, моргнул, но все же кивнул. — Саймон, ты пытаешься мне сказать, что Джес Форратьер подвергал тебя насилию… опосредованно? Случайно? Из любой части корабля? И тебе удалось это скрыть?
Он уставился на нее, разинув рот. Как рыба. Как будто она ударила его по лицу. Это не страх, подумала Корделия, даже не осознание ужаса. Скорее шок, абсолютная пустота. Полная неспособность справиться. Саймон покачал головой. В замешательстве он потянулся к ней рукой и, кажется, даже не обратил внимания, что она вернула его руку на место.
— Нет? — выдавил он наконец. Ошеломленный, наполовину испуганный этой мыслью. — Нет, я не был… это был не я. Это было не мое чувство. То, что она чувствовала. Это был не я. Я… знаю это. Я всегда это… знал. То, что я чувствую, это не мое… Это ощущается по-другому. Я знаю, кому это принадлежит. Люди чувствуют себя сами. И чип всегда знает, где это, что происходит вокруг. Знаете, это… похоже на наблюдение за наблюдением, может быть, только… более интенсивное, более настоящее, но это не мое, я всегда знаю, что это не я.
Корделия с облегчением выдохнула. Все-таки была хоть одна хорошая новость, одна милость, пусть маленькая. Очень маленькая, подумала Корделия, глядя на Саймона. Бледный, осунувшийся, напуганный, с какой стороны ни глянь. Одна ничтожная милость, но все же, и Саймон вцепился в нее и не выпускал. И за чип он держался тоже. В этом была страшная ирония, уродливая, злая ирония. Очень барраярская.
— Я в порядке, миледи, — заверил ее Саймон, и она заметила, что он склонился к ней. Что-то она упустила — он наклонился вперед, сложил руки домиком над ее руками. Лицо его вновь стало серьезным, измученным и мягким. О, боже… — Я не… простите. Я не хотел ранить вас или напоминать о вещах, о которых лучше забыть. Со мной все в порядке. Возможно, я ненормален, но я в полном порядке. Клянусь вам, миледи.
Она едва не рассмеялась, но вовремя одернула себя. Слава богу, если он сам в этом верит, и скорее всего, это так. Почему бы нет? У него нет причин быть напуганным сейчас сильнее, чем в прошедшие годы. Может быть, совсем ненамного сильнее, потому что, рассказывая ей, он рисковал, но вряд ли страх был сильнее, чем раньше. Саймон пережил Эзара, Зерга, Форратьера, Фордариана, и сомнительно, чтобы он посчитал, что Корделия опаснее них, по крайней мере, она смела на это надеяться.
— Вы поэтому меня избегали? — спросила она как бы невзначай, думая о последних неделях или нескольких месяцах, с того момента, когда все началось: с солтоксина. О Майлзе и о том, как Саймон цепенел в его присутствии. Возвращаясь к тому страху, с которого она начала. Саймон ненавидел ее и ее сына? Нет, это не так, и теперь она это знала. Но…
— Саймон, вы и Майлз, и я. Вы сказали — вина и что-то еще. Так все-таки: что это было? Скажите. Пожалуйста.
Его руки сжались в кулаки, стиснув ее руки, жест беспомощный и неудобный, и Саймон невольно посмотрел туда, где за стеной спал и мучился ребенок. Потом снова повернулся к Корделии, и в его глазах опять появилась эта пугающая мрачность.
— Я чувствую его боль, — сказал Саймон, и его голос чуть соскочил на фальцет. — Это… другое, миледи. Ребенок, ваш ребенок. Ребенок, которого я не спас. Я знаю, что вы подумали. После того, что сделал граф, я не сомневаюсь, что именно вы должны думать. Теперь он мутант, эксперимент, и за мою ошибку будет расплачиваться всю жизнь. Я не хотел этого чувствовать. Простите.
Страница 6 из 8
