Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
Добавить в моё избранное
211 мин, 50 сек 10178
— А я никогда так и не смеялся, — ответил, смотря в его глаза, на которых даже выступили слезы от смеха, лизнул его ресницы раз, другой, вылизал просто его глаза, не в силах оторваться, прижимая к себе всё сильнее. — Всё будет хорошо, я знаю, нам повезет.
Опять без смазки, опять без презервативов, но отпустить его хоть на мгновение было невозможно; да и он был влажный, пропотевший под двумя одеялами, так что я просто закинул одну его ногу себе на бедро и толкнулся в горячую впадину.
— Костя, ты без… не надо, мало ли я…
— Ты за меня боишься что ли? — приподнял лицо Кирилла за подбородок, вынуждая смотреть в глаза, вылизанные ресницы слиплись, придавая взгляду какую-то охуенную доверчивость и нежность, аж в груди защемило от этой картины. — Поздно уже бояться, мы теперь с тобой одной крови, — он улыбнулся моей шутке и тут же поморщился от боли, когда мой член проник внутрь. — Поздно уже, слышишь?
— М-м, да-а, ты меня не отпустишь? — в ответ я только сильнее насадил его на себя, — не отпускай меня больше…
— Не отпущу…
Но через несколько дней качели вновь пошли назад, возвращая Кирилла в состояние брошенной на берег медузы, тающей под палящим солнцем. Смотреть было на него и жалко, и противно, и как-то мучительно что ли, словно меня самого вместе с ним корежило и перекручивало, как в мясорубке. Я только надеялся, что это последний откат, ведь по всем срокам должно было отпустить. А пока Кирилл метался на диване, скидывая подушки, избавляясь от одеял в изнеможении от жары, и тут же сворачивался клубком, сотрясаемый дрожью от внутреннего холода.
И снова в его лице проступило выражение тупой злобы, он смотрел на меня с дикой ненавистью, когда я укрывал его одеялом вновь и вновь, отталкивал мою руку с кружкой воды, и шипел ругательства сквозь зубы. Но я держался. Держался до тех пор, пока его не прорвало потоком гнусных оскорблений, выплеснувшихся, словно гной из нарыва.
— Сс-сука! Почему не ты сдох тогда! Почему не ты?! Как же ты меня заебал! Всю жизнь, ты испортил мне всю жизнь! Я мог быть счастлив с Тёмкой, а ты… ты разрушил всё, растоптал, бля-а-адь, как же я тебя ненавижу-у, — он зашелся в беззвучных рыданиях, затрясся еще больше, поперхнулся, чуть не сблевал, да только нечем ему было блевать, с утра так ничего и не съел; сплюнул только на пол желчью и свесил голову к полу. — Я хочу умереть, зачем ты издеваешься, тварь? Я хочу к Тёме, я люблю его… а тебя я ненавижу, всегда ненавидел, презирал тебя и ненавидел…
Ну, я ведь тоже живой человек, сорвался, конечно. Знал, что не надо его слушать, знал, что осталось терпеть совсем немного, что это не он говорит, а его ломка в нём идет на последний рубеж, но эгоистичное желание Кирилла во всём выставить виноватым только меня, так взбесило… Что я не выдержал.
— Твой любимый Тёма тряпкой был и шлюхой — кто посильнее, под того и прогибался! — это действительно было так, я не пиздел, говорил правду, хоть и жестокую.
— Н-не смей, сволочь, н-не смей, — Кирилл аж заикаться стал от негодования, ну а чё, признать-то слабо оказалось.
— Да прекрати ты за детские воспоминания держаться! Он всегда был как прицепной вагон — к какому локомотиву прицепили, туда и катился. Когда я его забрал, он бы через месяц уже сам всех приказывал пиздить! Очнись, сука! Не было той любви, за которую ты держишься, как слепой за поводыря!
Зачем я говорил непонятно, с кем спорил? Сам с собой, наверное. За три года, что прошли со времени такой глупой и страшной в своей обыденности гибели Тёмы, я часто о нём думал, вспоминал поступки, слова.
Анализировал свои и его чувства. Если бы не Кирилл, он не продержался бы тогда в лагере и недели, сломался бы, но десять лет назад я этого не понимал.
Только, после их побега, когда снова нашел и забрал «своего личного блондина» — повзрослевшего, сформированного как личность, я стал замечать, что за красивой мордашкой нет ничего, кроме желания найти сильное плечо. Нет, это не преступление, конечно, но сам он не был ни стоиком, ни бойцом — как виноградная лоза, которой необходима опора, чтобы жить. Как вода, которая принимает форму сосуда, в которую её льют, так и Артем был ведомым, зависимым и не таким уж и хорошим, каким выглядел в глазах Кирилла. А тот всё не мог сбросить розовые очки первой влюбленности. И меня это… злило.
Заставляло ревновать? Да!
Да, блядь, я ревновал! К мертвому, к тому, кто всегда будет лучше живого, только потому, что уже не изменит впечатления о себе.
Мне надо было на воздух. Срочно. Просто пиздец какая необходимость возникла глотнуть свежести, я задыхался здесь, в этом ебаном доме, пропахшем лекарствами, кислым потом и блевотиной.
Но и бросить Кирилла в таком состоянии не мог, он бы выкинул очередную глупость — либо снова поперся непонятно куда, либо таблеток наглотался, либо что еще похуже его мозг в бреду бы выкинул.
Опять без смазки, опять без презервативов, но отпустить его хоть на мгновение было невозможно; да и он был влажный, пропотевший под двумя одеялами, так что я просто закинул одну его ногу себе на бедро и толкнулся в горячую впадину.
— Костя, ты без… не надо, мало ли я…
— Ты за меня боишься что ли? — приподнял лицо Кирилла за подбородок, вынуждая смотреть в глаза, вылизанные ресницы слиплись, придавая взгляду какую-то охуенную доверчивость и нежность, аж в груди защемило от этой картины. — Поздно уже бояться, мы теперь с тобой одной крови, — он улыбнулся моей шутке и тут же поморщился от боли, когда мой член проник внутрь. — Поздно уже, слышишь?
— М-м, да-а, ты меня не отпустишь? — в ответ я только сильнее насадил его на себя, — не отпускай меня больше…
— Не отпущу…
Но через несколько дней качели вновь пошли назад, возвращая Кирилла в состояние брошенной на берег медузы, тающей под палящим солнцем. Смотреть было на него и жалко, и противно, и как-то мучительно что ли, словно меня самого вместе с ним корежило и перекручивало, как в мясорубке. Я только надеялся, что это последний откат, ведь по всем срокам должно было отпустить. А пока Кирилл метался на диване, скидывая подушки, избавляясь от одеял в изнеможении от жары, и тут же сворачивался клубком, сотрясаемый дрожью от внутреннего холода.
И снова в его лице проступило выражение тупой злобы, он смотрел на меня с дикой ненавистью, когда я укрывал его одеялом вновь и вновь, отталкивал мою руку с кружкой воды, и шипел ругательства сквозь зубы. Но я держался. Держался до тех пор, пока его не прорвало потоком гнусных оскорблений, выплеснувшихся, словно гной из нарыва.
— Сс-сука! Почему не ты сдох тогда! Почему не ты?! Как же ты меня заебал! Всю жизнь, ты испортил мне всю жизнь! Я мог быть счастлив с Тёмкой, а ты… ты разрушил всё, растоптал, бля-а-адь, как же я тебя ненавижу-у, — он зашелся в беззвучных рыданиях, затрясся еще больше, поперхнулся, чуть не сблевал, да только нечем ему было блевать, с утра так ничего и не съел; сплюнул только на пол желчью и свесил голову к полу. — Я хочу умереть, зачем ты издеваешься, тварь? Я хочу к Тёме, я люблю его… а тебя я ненавижу, всегда ненавидел, презирал тебя и ненавидел…
Ну, я ведь тоже живой человек, сорвался, конечно. Знал, что не надо его слушать, знал, что осталось терпеть совсем немного, что это не он говорит, а его ломка в нём идет на последний рубеж, но эгоистичное желание Кирилла во всём выставить виноватым только меня, так взбесило… Что я не выдержал.
— Твой любимый Тёма тряпкой был и шлюхой — кто посильнее, под того и прогибался! — это действительно было так, я не пиздел, говорил правду, хоть и жестокую.
— Н-не смей, сволочь, н-не смей, — Кирилл аж заикаться стал от негодования, ну а чё, признать-то слабо оказалось.
— Да прекрати ты за детские воспоминания держаться! Он всегда был как прицепной вагон — к какому локомотиву прицепили, туда и катился. Когда я его забрал, он бы через месяц уже сам всех приказывал пиздить! Очнись, сука! Не было той любви, за которую ты держишься, как слепой за поводыря!
Зачем я говорил непонятно, с кем спорил? Сам с собой, наверное. За три года, что прошли со времени такой глупой и страшной в своей обыденности гибели Тёмы, я часто о нём думал, вспоминал поступки, слова.
Анализировал свои и его чувства. Если бы не Кирилл, он не продержался бы тогда в лагере и недели, сломался бы, но десять лет назад я этого не понимал.
Только, после их побега, когда снова нашел и забрал «своего личного блондина» — повзрослевшего, сформированного как личность, я стал замечать, что за красивой мордашкой нет ничего, кроме желания найти сильное плечо. Нет, это не преступление, конечно, но сам он не был ни стоиком, ни бойцом — как виноградная лоза, которой необходима опора, чтобы жить. Как вода, которая принимает форму сосуда, в которую её льют, так и Артем был ведомым, зависимым и не таким уж и хорошим, каким выглядел в глазах Кирилла. А тот всё не мог сбросить розовые очки первой влюбленности. И меня это… злило.
Заставляло ревновать? Да!
Да, блядь, я ревновал! К мертвому, к тому, кто всегда будет лучше живого, только потому, что уже не изменит впечатления о себе.
Мне надо было на воздух. Срочно. Просто пиздец какая необходимость возникла глотнуть свежести, я задыхался здесь, в этом ебаном доме, пропахшем лекарствами, кислым потом и блевотиной.
Но и бросить Кирилла в таком состоянии не мог, он бы выкинул очередную глупость — либо снова поперся непонятно куда, либо таблеток наглотался, либо что еще похуже его мозг в бреду бы выкинул.
Страница 35 из 56
