Волчьи сны

Он рассмеялся, едва слышно, хрипло, но смех постепенно перешел в кашель, удушающий и надрывный.

— Вам нужно выпить настойку.

Я подхватила его под локоть, пережидая приступ. Шерстяная мантия была теплой и мягкой на ощупь. К ней хотелось прижаться щекой, вдохнуть запах кавальдоса и проверить, настолько ли тепла кожа, которая под ней скрывается. Хотелось быть ближе хотя бы на шаг, но вместо этого, едва только он перестал кашлять, я сделала три. Назад.

— Доброй ночи, мистер Снейп.

— Доброй, — отозвался он и, казалось, хотел что-то еще сказать. Что-то очень важное, но лишь качнул головой и ушел, не оглядываясь.

Лежа вечером в постели, я вспоминала его ровную как палка спину и сравнивала ее с другой, чуть сутулой, в сером пальто. Один образ наслаивался на другой, смешивался с ним, срастался, превращаясь в гротескного зверя из моих ночных кошмаров.

Зверя, который изменил все.

2

Перед полнолунием мне всегда снились особенные сны. Волчьи.

После обращения я никогда не помнила, что со мной происходило в облике зверя. Просыпалась на рассвете усталая, грязная и расцарапанная, выпивала тонизирующее зелье и шла на работу.

Сны же были чем-то волшебным, долгожданным. Как в Хогвартсе, когда я впервые смогла трансфигурировать вазу в попугая или сварить оборотное зелье.

В них я была волком. Бежала по лесу, наслаждалась свободой и скоростью, ощущением шуршащих листьев под лапами, запахом влажного мха и диких трав. Перепрыгивала через валежник, лакала из ручья сладкую ледяную воду и чутко дремала, прячась под широкими еловыми ветками.

А вокруг бурлила жизнь: в ароматах прелой прошлогодней травы и свежей зеленой, щекочущей подушечки лап, в крадущихся шагах лисы, тащащей в нору пойманного зайца, в песне сойки, прячущейся в кроне деревьев…

Жизнь неслась вперед, словно река, вышедшая из берегов, подхватывала, кружила, омывала шерсть и взбадривала. Она обещала долгие лунные ночи и звериные тропы, сочных кроликов и бег наперегонки с ветром. Обещала свободу.

После волчих снов я просыпалась с влажными от слез глазами и пустотой внутри. Я ощущала себя израненным зверем, который потерял свою стаю.

Жила я в отеле мадам Марсель — француженки-эмигрантки, деловой хватке которой позавидовал бы сам Малфой. Ее отель не пользовался популярностью, но клиентов всегда было ровно столько, чтобы мадам не прогорела.

— К каждому нужно найти подход, — любила повторять она. — Дай, что нужно, и клиент будет возвращаться к тебе снова и снова.

И она давала.

Фанатов квиддича по утрам ждала газета «Бладжер», а в комнате висел герб международной квиддичной ассоциации — скрещенные метлы и парящий над ними снитч.

Имелись комнаты для любителей магглов и изобретателей: в них на видном месте лежали сломанная кофеварка или набор гаечных ключей.

Кое-где можно было обнаружить портреты Дамблдора или Гарри. Их нарисовали магглы, поэтому фигуры не могли ни двигаться, ни говорить. Они были вывешены для тех, кто любил часами рассуждать о политике и охотно делились своим мнением со всеми, кто готов был слушать.

Существовали и пустые комнаты. Стерильные, как я любила их называть. С белыми стенами, низкими потолками и большими окнами. Из них можно было вылепить все, что угодно, или оставить как есть. В этих одинаковых, безликих уголках ютились такие, как я, одинокие и не желающие, чтобы об их секретах кто-нибудь узнал.

Напротив жил Деннис Криви. Он хотел стать писателем и после того, как закончил Хогвартс, поселился в отеле мадам в поисках вдохновения. У него была мечта — написать книгу о наших с Гарри приключениях. Деннис жаждал славы, но еще он хотел понять, ради чего погиб его старший брат. Он считал меня своей музой и порой оставлял небольшие букеты фиалок на коврике для ног. Это было мило и бестолково, но все же тешило самолюбие.

Отель мадам Марсель походил на невзрачную шкатулку, аккуратную, с неброской резьбой, внутри которой могли скрываться как сокровища, так и кошмары. Всего в ней было поровну, и только от человека зависело, что он там находил.

Пробуждение после обращения всегда было невыносимым. Голова гудела, будто накануне я не сидела запертой в четырех стенах, а участвовала в грандиозной попойке, мышцы ныли, запах сантолина был до тошноты душистым и сладким, как духи Лаванды.

Я открыла глаза и резко села. Свет, ослепительно яркий, проникал в хижину вместе с осенним промозглым ветром, отчего кожа покрывалась мурашками.

Входная дверь была распахнута. Дверь, на которую я наложила с десяток запирающих и щитовых чар, только чтобы зверь не вырывался на волю. Не убивал.

— Нет, только не снова, — прошептала я, обхватив голову руками. — Это сон, всего лишь сон. Мне надо проснуться.

Но ни зажмуренные глаза, ни слова не могли скрыть правду.