Фандом: Доктор Хаус. Автор и сам не поймёт, что тут происходит на самом деле, а что — в воображении Хауса. И да, тут снова упоминается хэдканонный бывший парень Эмбер, от которого она терпела домашнее насилие.
Добавить в моё избранное
7 мин, 20 сек 10145
… С трудом он отрывается от неё, затуманенным взором видя только красные пятна от собственных пальцев на её плечах.
Она отодвигается в сторону, как ни в чем ни бывало. Он закуривает.
И пока они лежат в постели, она рассказывает ему —
— И как же это он тебя бил? — лениво интересуется Хаус, раскуривая сигарету.
— Ну, как… — и она объясняет ему, объясняет и даже показывает жестами, тыльной стороной ладони, вот так — и потом встает, набрасывает что-то из одежды и уходит в ванную, Хаус лежит и курит. Хаус откидывается на кровати, ему надо осознать это: Стерва — маленькая, беззащитная, Стерва — жертва домашнего насилия.
И разве ты не знаешь, что в Америке каждая четвертая женщина подвергается насилию, а все эти разговоры о феминизме и защите прав — лишь конъюнктурная шелуха? Разве он сам в первую очередь не спрашивал у всех больных, повергая их в шок — били их, насиловали? — да и у подчинённых, у своей команды…
Он вдруг явственно представляет себе, как Стерва сидит на кровати, прижимая к лицу платок с пятнами крови и говорит почти спокойно: «Дурачина. Как будто не знаешь, что у меня с одного твоего тычка — сразу кровь», как будто ее бывший виноват только в том, что не умеет рассчитывать силу.
… Он представляет себе, как Майк приводит домой приятелей; они пьют, хохочут, он рассказывает им про свои шашни с Мэри из столовки, а Стерва стоит у стенки, бледная как смерть, слушая это всё, зная, что после такого предательства выход один — только уходить… Он представляет снова, как ее бьют, как она стоит в распахнутом халатике, вся содрогаясь и всё-таки не сдаваясь… И ты должен теперь жить с этим, погрузить в себя, запомнить и больше про это не спрашивать.
Когда-то, изощряясь в сарказме, он сказал Уилсону: «Она подавляет тебя, унижает… Боже, да ты спишь со мной!» — Уилсон, рассеянно вылазя из-за стола, похлопав его по плечу, ответил:«Ну что ты, Хаус, она совсем не такая… Она веселая и замечательная», — и ушёл, оставив Хауса размышлять. И в самом деле, почему он думает, что с Уилсоном она такая же, как на работе? Хаус пьёт викодин и думает: какая она с ним?
Влюблён… влюблён… Что такое влюблен? Это слово совсем не подходит к доктору Хаусу. При этом слове он смутно припоминает студенческие годы, больничные дежурства и Мэйзи Бартон, подающую ему списывать. Она была маленькая, худощавая, хо-дила в джинсах, чёрные волосы завязывала в слегка растрепанный хвостик. Всю жизнь потом он — осознанно или неосознанно — предпочитал черноволосых женщин.
Стерву он вечно видит в халатике нараспашку — она всегда как будто устремлена вперёд, решительно и напрямую. Хотя она довольно худа, все её движения немного тяжеловесны, самую малость, она привыкла идти напролом, девочка, которую не учили быть принцессой, — и тебе это нравится, Хаус, что уж там, тебе это нравится. «И эти твои туманные, бледные, снова-не-поймёшь-какого-оттенка, переменчивые, с поволокой глаза»…
— Зачем ты забрала меня тогда из бара? Зачем водилась со мной? — спрашивает он её.
— Ну-у, — протягивает она, насмешливо поднимая брови. — Вы были такой беззащитный, слабый… Полностью в моей власти…
И опять между нами ускользает что-то едва установившееся, едва тонкой ниткой наметившееся, опять ты язвишь, встаешь наизготовку, приученная обороняться, на грани ярости и слёз, встаешь в эту свою вечную позу…
— Неверный ответ, сладкая моя, неверный, светлая моя, — говорит он. — Неверный.
… Что там было, в ту ночь, когда она его забирала из бара? Он совершенно ничего не помнит, всё покрыто мраком. До чего же я набрался, совсем, наверное, был в скотском состоянии. И ведь она меня переодевала… Хаус сжимает голову обеими руками, стонет от горячего стыда. Если бы хоть что-нибудь вспомнить! Ничего не встает в памяти, но он ясно может представить, с каким весёлым и насмешливым выражением она, наверное, сидя перед ним на корточках в прихожей, развязывала ему шнурки.
Хаус долго и напряжённо думает об этом, он приходит на работу в таком непривычно рассеянном, задумчивом состоянии, что это замечает Кэмерон и решает проявить заботу. Подойдя к его столу, как будто за бумагами, стоя перед ним, она, чуть понизив голос, спрашивает:
— У вас сегодня особенно болит нога?
И он раздраженно срывается на нее обычной грубостью, даже не успевая подумать — слова бегут вперед мыслей:
— Ради всего святого, Кэмерон! Ты ведь даже не входишь в число трех женщин, которые ублажают меня в моей лучшей сексуальной фантазии, так чего ты стараешься?
Кэмерон вспыхивает и отступает. Похоже, в ее душе идет сложная борьба: можно ли давать пощёчину начальнику, хоть и бывшему, во-первых, и инвалиду — во-вторых? И, конечно, сдерживается, и молча отходит, забрав бумаги, и садится за свой стол.
Хаус смотрит ей вслед. Нет, придется всё-таки мириться.
Он хромает к ее столу и говорит, заговорщицки округляя глаза:
— Ну ладно уж.
Она отодвигается в сторону, как ни в чем ни бывало. Он закуривает.
И пока они лежат в постели, она рассказывает ему —
— И как же это он тебя бил? — лениво интересуется Хаус, раскуривая сигарету.
— Ну, как… — и она объясняет ему, объясняет и даже показывает жестами, тыльной стороной ладони, вот так — и потом встает, набрасывает что-то из одежды и уходит в ванную, Хаус лежит и курит. Хаус откидывается на кровати, ему надо осознать это: Стерва — маленькая, беззащитная, Стерва — жертва домашнего насилия.
И разве ты не знаешь, что в Америке каждая четвертая женщина подвергается насилию, а все эти разговоры о феминизме и защите прав — лишь конъюнктурная шелуха? Разве он сам в первую очередь не спрашивал у всех больных, повергая их в шок — били их, насиловали? — да и у подчинённых, у своей команды…
Он вдруг явственно представляет себе, как Стерва сидит на кровати, прижимая к лицу платок с пятнами крови и говорит почти спокойно: «Дурачина. Как будто не знаешь, что у меня с одного твоего тычка — сразу кровь», как будто ее бывший виноват только в том, что не умеет рассчитывать силу.
… Он представляет себе, как Майк приводит домой приятелей; они пьют, хохочут, он рассказывает им про свои шашни с Мэри из столовки, а Стерва стоит у стенки, бледная как смерть, слушая это всё, зная, что после такого предательства выход один — только уходить… Он представляет снова, как ее бьют, как она стоит в распахнутом халатике, вся содрогаясь и всё-таки не сдаваясь… И ты должен теперь жить с этим, погрузить в себя, запомнить и больше про это не спрашивать.
Когда-то, изощряясь в сарказме, он сказал Уилсону: «Она подавляет тебя, унижает… Боже, да ты спишь со мной!» — Уилсон, рассеянно вылазя из-за стола, похлопав его по плечу, ответил:«Ну что ты, Хаус, она совсем не такая… Она веселая и замечательная», — и ушёл, оставив Хауса размышлять. И в самом деле, почему он думает, что с Уилсоном она такая же, как на работе? Хаус пьёт викодин и думает: какая она с ним?
Влюблён… влюблён… Что такое влюблен? Это слово совсем не подходит к доктору Хаусу. При этом слове он смутно припоминает студенческие годы, больничные дежурства и Мэйзи Бартон, подающую ему списывать. Она была маленькая, худощавая, хо-дила в джинсах, чёрные волосы завязывала в слегка растрепанный хвостик. Всю жизнь потом он — осознанно или неосознанно — предпочитал черноволосых женщин.
Стерву он вечно видит в халатике нараспашку — она всегда как будто устремлена вперёд, решительно и напрямую. Хотя она довольно худа, все её движения немного тяжеловесны, самую малость, она привыкла идти напролом, девочка, которую не учили быть принцессой, — и тебе это нравится, Хаус, что уж там, тебе это нравится. «И эти твои туманные, бледные, снова-не-поймёшь-какого-оттенка, переменчивые, с поволокой глаза»…
— Зачем ты забрала меня тогда из бара? Зачем водилась со мной? — спрашивает он её.
— Ну-у, — протягивает она, насмешливо поднимая брови. — Вы были такой беззащитный, слабый… Полностью в моей власти…
И опять между нами ускользает что-то едва установившееся, едва тонкой ниткой наметившееся, опять ты язвишь, встаешь наизготовку, приученная обороняться, на грани ярости и слёз, встаешь в эту свою вечную позу…
— Неверный ответ, сладкая моя, неверный, светлая моя, — говорит он. — Неверный.
… Что там было, в ту ночь, когда она его забирала из бара? Он совершенно ничего не помнит, всё покрыто мраком. До чего же я набрался, совсем, наверное, был в скотском состоянии. И ведь она меня переодевала… Хаус сжимает голову обеими руками, стонет от горячего стыда. Если бы хоть что-нибудь вспомнить! Ничего не встает в памяти, но он ясно может представить, с каким весёлым и насмешливым выражением она, наверное, сидя перед ним на корточках в прихожей, развязывала ему шнурки.
Хаус долго и напряжённо думает об этом, он приходит на работу в таком непривычно рассеянном, задумчивом состоянии, что это замечает Кэмерон и решает проявить заботу. Подойдя к его столу, как будто за бумагами, стоя перед ним, она, чуть понизив голос, спрашивает:
— У вас сегодня особенно болит нога?
И он раздраженно срывается на нее обычной грубостью, даже не успевая подумать — слова бегут вперед мыслей:
— Ради всего святого, Кэмерон! Ты ведь даже не входишь в число трех женщин, которые ублажают меня в моей лучшей сексуальной фантазии, так чего ты стараешься?
Кэмерон вспыхивает и отступает. Похоже, в ее душе идет сложная борьба: можно ли давать пощёчину начальнику, хоть и бывшему, во-первых, и инвалиду — во-вторых? И, конечно, сдерживается, и молча отходит, забрав бумаги, и садится за свой стол.
Хаус смотрит ей вслед. Нет, придется всё-таки мириться.
Он хромает к ее столу и говорит, заговорщицки округляя глаза:
— Ну ладно уж.
Страница 1 из 3
