Фандом: Доктор Хаус. Автор и сам не поймёт, что тут происходит на самом деле, а что — в воображении Хауса. И да, тут снова упоминается хэдканонный бывший парень Эмбер, от которого она терпела домашнее насилие.
Добавить в моё избранное
7 мин, 20 сек 10146
Входишь.
Секунду она смотрит на него и в конце концов решает, что бить начальника-инвалида по лицу все-таки можно.
Хаус тяжело хромает к зеркалу, долго смотрит себе в лицо. Ну-ка, признавайся себе, ты, доктор Хаус, инвалид, пятидесяти с небольшим лет…
Ну ладно, внешность — это одно, но от тебя еще и исходит неуловимая, покоряющая волна харизматичности, той самой неуловимой харизматичности, которая позволяет тебе командовать в своем маленьком коллективе, проявлять четкую властность — и неудивительно, что все женщины вокруг влюблены, почему б им не быть? — короче, в женщинах у тебя никогда недостатка не было. Каждый вечер отправляйся домой; хип-стерские футболки с принтами, гигантские грузовики, джаз, рэп, Gorillaz и американская музыка 2000-х… А еще разучивай на рояле классику, придавай этому большое значение, делай вид, что эти увлечения — главное в жизни и полностью закрывают твое одиночество.
Ну-ка признавайся себе, задай себе этот нелицеприятный вопрос: возможно ли, чтобы они все испытывали к тебе жалость? И она… И ты… И эта. Все три. Как во сне, где они все вместе…
Может ли быть такое?
Они сидят в ресторане втроем — с Уилсоном. Зачем пошли? — опять какой-то полусемейный выход, все вместе. Она изучает меню и рассеянно ведет какой-то диалог с Уилсоном.
— Стоит сразу всё решить, чтобы не плакать потом, — замечает Уилсон, оглядывая зал.
— Я никогда не плачу, — сухо говорит Эмбер.
«Ты плакала вчера», — думает Уилсон, но молчит. Потому что при Хаусе; потому что если бы и были наедине, промолчал бы, зная характер Стервы.
Да, плакала… Сжавшись на кровати в комочек, подобрав колени к груди, почему-то вот в этом красном вечернем платье, которое примеряла. Не объяснила, почему плакала; и поэтому Уилсон чувствует себя слегка виноватым, и с некоторой напряженной неловкостью держит себя сегодня с ней и Хаусом.
Хаус никогда не бил женщин, считая это слишком простой и примитивной формой са-моутверждения за счет других.
… Вот мы с тобой ложимся — ты снизу, я сверху; другие положения оставим на потом, оставим проституткам; я хочу с тобой так, как положено от начала веков между мужчиной и женщиной, и ты смотришь поверх моего плеча, с равнодушной послушностью закидываешь руку мне за шею, как будто совсем холодна…
И мы начинаем двигаться…
Хаусу невыносимо прислушиваться к их диалогу, ему не хочется сидеть с ними, видеть её в этом вечернем платье, слышать, что они говорят; ему хочется притронуться к её волосам, запустить в них руки, растрепать, расплести дурацкую косичку, заплетенную Уилсоном.
… Вот она подставляет ему затылок, и он стаскивает резинку с волос, а потом запускает в них руки, распускает, растрёпывает пряди… и она не возражает, откидывается назад, к его рукам, щурится от удовольствия, когда он трогает её волосы.
— Русалка, — вполголоса говорит он.
— Ага.
… в нашем судорожном объятии цепляясь друг за друга, в эту осень, текущую солнцем и жалостью… медом и огнем…
И наконец ты вскрикиваешь, приподнимаешься, подаешься к мне.
И навсегда со мной останется, как ты вскрикнула, как у нас это вышло — слаженно, это навсегда останется с нами, запомнится, между тобой и мной…
… Но, всё подавив, забыв, как ни в чем ни бывало, он должен выступать на работе.
И он выходит к доске перед своей командой, объясняет, чертит на ней маркером.
— Так что послужило причиной комы больного? — спрашивает он, хромая к столу, за которым сидят подчиненные.
— Недостаточность глюкозы? — спрашивает она.
— Неверный ответ, мой ангел-хранитель. Неверный… — Хаус хромает к доске и начинает снова писать на ней.
… И кому какое дело, что он не отпускает ей едких замечаний, как Кадди, по поводу декольте и мини-юбок? Никто этого и не заметит.
— А сейчас еще кое-что, — говорит он, в закатном свете, прижимая губами бретельку на её плече и рассыпавшуюся светлую прядь под ней.
… Прости меня, говорит он, прости меня. За всё: за то, что я есть в твоей жизни, за вот эту жалкую, животную, только что пережитую мной судорогу — прости меня…
Он смотрит на неё, закуривающую в падающем луче мягкого осеннего света, смотрит, как она встряхивает волосами, удивленно смотрит, поймав его взгляд: «Что?», как она берет вилку… смотрит на нее, эту женщину, обиженную, как сиротка-Лолита, вверенную им обоим…
Хаус поднимает голову, смотрит на Уилсона. «Господи, Уилсон, если ты её когда-нибудь обидишь, я разобью твою самодовольную рожу». Если бы он сказал это вслух — он представляет, какое обиженное лицо сделает Уилсон: да когда я кого обижал? — даже не вникая в его слова, не пытаясь понять, что они значат;
и пока они собираются, встают и уходят, Хаус все смотрит на Уилсона и думает об этом.
Просто удивительно, до чего Уилсон не воспринимает его всерьёз как соперника.
Секунду она смотрит на него и в конце концов решает, что бить начальника-инвалида по лицу все-таки можно.
Хаус тяжело хромает к зеркалу, долго смотрит себе в лицо. Ну-ка, признавайся себе, ты, доктор Хаус, инвалид, пятидесяти с небольшим лет…
Ну ладно, внешность — это одно, но от тебя еще и исходит неуловимая, покоряющая волна харизматичности, той самой неуловимой харизматичности, которая позволяет тебе командовать в своем маленьком коллективе, проявлять четкую властность — и неудивительно, что все женщины вокруг влюблены, почему б им не быть? — короче, в женщинах у тебя никогда недостатка не было. Каждый вечер отправляйся домой; хип-стерские футболки с принтами, гигантские грузовики, джаз, рэп, Gorillaz и американская музыка 2000-х… А еще разучивай на рояле классику, придавай этому большое значение, делай вид, что эти увлечения — главное в жизни и полностью закрывают твое одиночество.
Ну-ка признавайся себе, задай себе этот нелицеприятный вопрос: возможно ли, чтобы они все испытывали к тебе жалость? И она… И ты… И эта. Все три. Как во сне, где они все вместе…
Может ли быть такое?
Они сидят в ресторане втроем — с Уилсоном. Зачем пошли? — опять какой-то полусемейный выход, все вместе. Она изучает меню и рассеянно ведет какой-то диалог с Уилсоном.
— Стоит сразу всё решить, чтобы не плакать потом, — замечает Уилсон, оглядывая зал.
— Я никогда не плачу, — сухо говорит Эмбер.
«Ты плакала вчера», — думает Уилсон, но молчит. Потому что при Хаусе; потому что если бы и были наедине, промолчал бы, зная характер Стервы.
Да, плакала… Сжавшись на кровати в комочек, подобрав колени к груди, почему-то вот в этом красном вечернем платье, которое примеряла. Не объяснила, почему плакала; и поэтому Уилсон чувствует себя слегка виноватым, и с некоторой напряженной неловкостью держит себя сегодня с ней и Хаусом.
Хаус никогда не бил женщин, считая это слишком простой и примитивной формой са-моутверждения за счет других.
… Вот мы с тобой ложимся — ты снизу, я сверху; другие положения оставим на потом, оставим проституткам; я хочу с тобой так, как положено от начала веков между мужчиной и женщиной, и ты смотришь поверх моего плеча, с равнодушной послушностью закидываешь руку мне за шею, как будто совсем холодна…
И мы начинаем двигаться…
Хаусу невыносимо прислушиваться к их диалогу, ему не хочется сидеть с ними, видеть её в этом вечернем платье, слышать, что они говорят; ему хочется притронуться к её волосам, запустить в них руки, растрепать, расплести дурацкую косичку, заплетенную Уилсоном.
… Вот она подставляет ему затылок, и он стаскивает резинку с волос, а потом запускает в них руки, распускает, растрёпывает пряди… и она не возражает, откидывается назад, к его рукам, щурится от удовольствия, когда он трогает её волосы.
— Русалка, — вполголоса говорит он.
— Ага.
… в нашем судорожном объятии цепляясь друг за друга, в эту осень, текущую солнцем и жалостью… медом и огнем…
И наконец ты вскрикиваешь, приподнимаешься, подаешься к мне.
И навсегда со мной останется, как ты вскрикнула, как у нас это вышло — слаженно, это навсегда останется с нами, запомнится, между тобой и мной…
… Но, всё подавив, забыв, как ни в чем ни бывало, он должен выступать на работе.
И он выходит к доске перед своей командой, объясняет, чертит на ней маркером.
— Так что послужило причиной комы больного? — спрашивает он, хромая к столу, за которым сидят подчиненные.
— Недостаточность глюкозы? — спрашивает она.
— Неверный ответ, мой ангел-хранитель. Неверный… — Хаус хромает к доске и начинает снова писать на ней.
… И кому какое дело, что он не отпускает ей едких замечаний, как Кадди, по поводу декольте и мини-юбок? Никто этого и не заметит.
— А сейчас еще кое-что, — говорит он, в закатном свете, прижимая губами бретельку на её плече и рассыпавшуюся светлую прядь под ней.
… Прости меня, говорит он, прости меня. За всё: за то, что я есть в твоей жизни, за вот эту жалкую, животную, только что пережитую мной судорогу — прости меня…
Он смотрит на неё, закуривающую в падающем луче мягкого осеннего света, смотрит, как она встряхивает волосами, удивленно смотрит, поймав его взгляд: «Что?», как она берет вилку… смотрит на нее, эту женщину, обиженную, как сиротка-Лолита, вверенную им обоим…
Хаус поднимает голову, смотрит на Уилсона. «Господи, Уилсон, если ты её когда-нибудь обидишь, я разобью твою самодовольную рожу». Если бы он сказал это вслух — он представляет, какое обиженное лицо сделает Уилсон: да когда я кого обижал? — даже не вникая в его слова, не пытаясь понять, что они значат;
и пока они собираются, встают и уходят, Хаус все смотрит на Уилсона и думает об этом.
Просто удивительно, до чего Уилсон не воспринимает его всерьёз как соперника.
Страница 2 из 3
