Фандом: Гарри Поттер. Пэнси тридцать, Рубикон пройден, и назад дороги нет. Она вошла в бальзаковский возраст полноправной хозяйкой магазина «Мантий», рыжего книззла и собственной одинокой жизни.
Добавить в моё избранное
16 мин, 14 сек 4586
Ей все равно, она не особо вникает в его болтовню. Главное, что он сейчас здесь, сидит напротив, держит за руку, и это почти как раньше.
Вернувшись через пять минут, вместо обещанной секунды, Драко виновато смотрит на приготовленный чай с мятой и клюквенные пирожные.
— Пэнси, извини, но меня уже ждут, я и так задержался, уже поздно… — он старательно отводит взгляд, но и так понятно, где его заждались.
— Ничего, — Персефона кивает, но противный червячок ревности внутри поднимает голову. — Я понимаю.
— Спасибо, — он обнимает её и, спохватившись, кладет тонкий лист пергамента ей на стойку. — Вообще, я заходит отдать тебе это.
— Что… — она осторожно берет конверт и, с замирающим сердцем, смотрит на ровные строчки, написанные чужим красивым почерком.
«Уважаемая мисс Паркинсон … безмерно рады… Вас… на церемонию бракосочетания»…
У Пэнси кружится голова и темнеет в глазах.
«… церемонию бракосочетания»
«… это же я»
«… меня уже ждут»
Когда Драко уходит, оставляя после себя пустой стул и выеденное серебряной ложечкой дочиста, как грейпфрут, сердце Персефоны, часы показывают далеко за полночь.
Пэнси двадцать девять, до Рубикона остается пять дней, и она в абсолютной растерянности.
Уже три года, как она, с подачи мадам Малкин, единолично руководит магазином «Мантий», нанимает и увольняет сотрудников, ругается с поставщиками и умасливает клиентов. Она полностью взяла на себя обязанности по управлению магазином, позволив пожилой женщине уйти на заслуженный отдых. Вот только вывеску сменить рука не поднимается, и многие посетители, попавшие к ней впервые, ошибочно называют её «мадам».
Пэнси только улыбается, особенно если это говорит кто-то из детишек, готовящихся к своему первому году в Хогварсте.
Каждый раз, как она видит эти взволнованные лица первоклашек, вертящиеся во все стороны, как слышит их восторженные голоса, рассказывающие ей о том, что они первый раз едут в Школу Чародейства и Волшебства, и какие приключения их там ждут, как выдумывает очередную ложь на вопрос: «А вам нравилось в Хогвартсе?» — её сердце неприятно постанывает, глухо ударяясь о ребра.
— Конечно, нравилось, малышка, — в очередной раз отвечает Пэнси и понимает, что почти не врет. Хогвартс был её домом. Местом, где были друзья, где она первый раз влюбилась и где впервые поняла, что такое разбитое сердце. Естественно, что сейчас от друзей остался только Драко, а руки теперь трясутся от усталости и посттравматического синдрома, но никак не от любви. Но это были её детство и юность, которые она не променяла бы ни на чьи другие.
— Какие рукава ты хочешь? — Пэнси поднимается с колен и внимательно смотрит на темнокожую девочку перед собой. У неё буйные темно-рыжие, почти медные, кудри до плеч, прямой нос с маленькой горбинкой и светло-карие большие глаза в обрамлении длинных черных ресниц.
Девочка сосредоточенно смотрит на свои руки, а потом медленно, с легким акцентом, говорит:
— Наверное, подлиннее, мадам, — и, будто бы сама себе, кивает. — У вас в Англии очень холодно, я никак не привыкну к здешнему климату.
— У вас? — Переспрашивает Пэнси, продолжая колдовать над темно-вишневой мантией подростка. — Ты перевелась к нам, в Хогвартс?
— Мы с папой переехали сюда в конце зимы… — девочка замолкает на минуту, устремив взгляд в залитое солнцем окно, — … когда умерла мама.
Пэнси замирает, пытаясь унять вихрь эмоций, поднявшийся внутри после этих слов, и лихорадочно соображает о том, как бы перевести разговор в менее болезненное русло. Тема для разговора никак не приходит на ум, и она уже почти отчаялась что-либо придумать, как внезапно открывается входная дверь.
— Хвосторожек, ты готова? — Высокий крепкий мужчина в зеленой бандане и плотной куртке из драконьей кожи улыбаясь, проходит вглубь магазина, ближе к примерочным. Его рыжие буйные кудри, как у дочери, выбиваются из-под повязки, падают на лоб и шею, обрамляют широкое веснушчатое лицо с тонким шрамом через левую бровь. Он кого-то смутно напоминает, но Пэнси никак не вспоминается — кого же.
— Я тысячу раз просила тебя не называть меня так, папа, — отрешенное лицо девочки приобретает серьезный вид и она, сойдя с примерочной платформы, аккуратно подает незаконченную мантию обмершей Персефоне.
Мужчина, переводит взгляд на Пэнси и несколько долгих секунд смотрит на неё, не мигая. Через какое-то время, тень узнавания скользит по его лицу, заставляя удивленно вскинуть брови.
— Ну и ну, — чуть улыбнувшись, говорит он, — какая встреча!
Пэнси только хлопает глазами, пытаясь сориентироваться в ситуации, но мужчина опережает её, протягивая руку для знакомства.
— Чарли, — говорит он, широко улыбаясь, и она забывает, как дышать. — Чарли Уизли. А вы, кажется Пинс? Нет, как же… Пэнс? Да, точно, Пэнси Паркинсон, верно?
Вернувшись через пять минут, вместо обещанной секунды, Драко виновато смотрит на приготовленный чай с мятой и клюквенные пирожные.
— Пэнси, извини, но меня уже ждут, я и так задержался, уже поздно… — он старательно отводит взгляд, но и так понятно, где его заждались.
— Ничего, — Персефона кивает, но противный червячок ревности внутри поднимает голову. — Я понимаю.
— Спасибо, — он обнимает её и, спохватившись, кладет тонкий лист пергамента ей на стойку. — Вообще, я заходит отдать тебе это.
— Что… — она осторожно берет конверт и, с замирающим сердцем, смотрит на ровные строчки, написанные чужим красивым почерком.
«Уважаемая мисс Паркинсон … безмерно рады… Вас… на церемонию бракосочетания»…
У Пэнси кружится голова и темнеет в глазах.
«… церемонию бракосочетания»
«… это же я»
«… меня уже ждут»
Когда Драко уходит, оставляя после себя пустой стул и выеденное серебряной ложечкой дочиста, как грейпфрут, сердце Персефоны, часы показывают далеко за полночь.
Пэнси двадцать девять, до Рубикона остается пять дней, и она в абсолютной растерянности.
Уже три года, как она, с подачи мадам Малкин, единолично руководит магазином «Мантий», нанимает и увольняет сотрудников, ругается с поставщиками и умасливает клиентов. Она полностью взяла на себя обязанности по управлению магазином, позволив пожилой женщине уйти на заслуженный отдых. Вот только вывеску сменить рука не поднимается, и многие посетители, попавшие к ней впервые, ошибочно называют её «мадам».
Пэнси только улыбается, особенно если это говорит кто-то из детишек, готовящихся к своему первому году в Хогварсте.
Каждый раз, как она видит эти взволнованные лица первоклашек, вертящиеся во все стороны, как слышит их восторженные голоса, рассказывающие ей о том, что они первый раз едут в Школу Чародейства и Волшебства, и какие приключения их там ждут, как выдумывает очередную ложь на вопрос: «А вам нравилось в Хогвартсе?» — её сердце неприятно постанывает, глухо ударяясь о ребра.
— Конечно, нравилось, малышка, — в очередной раз отвечает Пэнси и понимает, что почти не врет. Хогвартс был её домом. Местом, где были друзья, где она первый раз влюбилась и где впервые поняла, что такое разбитое сердце. Естественно, что сейчас от друзей остался только Драко, а руки теперь трясутся от усталости и посттравматического синдрома, но никак не от любви. Но это были её детство и юность, которые она не променяла бы ни на чьи другие.
— Какие рукава ты хочешь? — Пэнси поднимается с колен и внимательно смотрит на темнокожую девочку перед собой. У неё буйные темно-рыжие, почти медные, кудри до плеч, прямой нос с маленькой горбинкой и светло-карие большие глаза в обрамлении длинных черных ресниц.
Девочка сосредоточенно смотрит на свои руки, а потом медленно, с легким акцентом, говорит:
— Наверное, подлиннее, мадам, — и, будто бы сама себе, кивает. — У вас в Англии очень холодно, я никак не привыкну к здешнему климату.
— У вас? — Переспрашивает Пэнси, продолжая колдовать над темно-вишневой мантией подростка. — Ты перевелась к нам, в Хогвартс?
— Мы с папой переехали сюда в конце зимы… — девочка замолкает на минуту, устремив взгляд в залитое солнцем окно, — … когда умерла мама.
Пэнси замирает, пытаясь унять вихрь эмоций, поднявшийся внутри после этих слов, и лихорадочно соображает о том, как бы перевести разговор в менее болезненное русло. Тема для разговора никак не приходит на ум, и она уже почти отчаялась что-либо придумать, как внезапно открывается входная дверь.
— Хвосторожек, ты готова? — Высокий крепкий мужчина в зеленой бандане и плотной куртке из драконьей кожи улыбаясь, проходит вглубь магазина, ближе к примерочным. Его рыжие буйные кудри, как у дочери, выбиваются из-под повязки, падают на лоб и шею, обрамляют широкое веснушчатое лицо с тонким шрамом через левую бровь. Он кого-то смутно напоминает, но Пэнси никак не вспоминается — кого же.
— Я тысячу раз просила тебя не называть меня так, папа, — отрешенное лицо девочки приобретает серьезный вид и она, сойдя с примерочной платформы, аккуратно подает незаконченную мантию обмершей Персефоне.
Мужчина, переводит взгляд на Пэнси и несколько долгих секунд смотрит на неё, не мигая. Через какое-то время, тень узнавания скользит по его лицу, заставляя удивленно вскинуть брови.
— Ну и ну, — чуть улыбнувшись, говорит он, — какая встреча!
Пэнси только хлопает глазами, пытаясь сориентироваться в ситуации, но мужчина опережает её, протягивая руку для знакомства.
— Чарли, — говорит он, широко улыбаясь, и она забывает, как дышать. — Чарли Уизли. А вы, кажется Пинс? Нет, как же… Пэнс? Да, точно, Пэнси Паркинсон, верно?
Страница 3 из 5
