Фандом: Ориджиналы. Может, было так, а может, иначе. Может, собрались однажды звери жить вместе — у каждого своя дорога, свое прошлое, свои печали… А может, вовсе они и не собирались. Да и звери совсем не те.
Добавить в моё избранное
11 мин, 25 сек 1990
Но видел он беду, что с друзьями приключилась. Знал он и что не единое яйцо колдун под охрану вверил. Девушка к нему ходила. Рябая, растрепанная.
Думала, что ребенка под сердцем носит, а носила колдовство темное.
Проследил за ней Серый — яйцо золотое увидел. Для новой смерти колдуна. А дурни деревенские на него смотреть ходили — говорили, что ребенок это, заколдованный, только колдовство снять надо — отнести колдуну лесному.
Страшно стало Серому — это ж кто-то, как и друзья его, эту мерзость колдовскую внутрь себя примет и погибнет для мира всего. обернулся Серый да по дому побежал. Знак магический, что Лисица показывала, на скорлупе золотой начертил. Махнул хвостом — упала мерзость на пол, раскололась — схватил Серый иглу золотую да в нору нырнул, а тем временем родители рябой домой вернулись. Какой плач поднялся…
— Будет вам дитя, — подумал Серый, — надо только Лисицу поискать. Свахи лучше не найти.
Ждал храм путников, ждал того, кто службу в нем сослужит, свечи зажжет у алтарей, вознесет молитву, да только заросли давно тропы, к нему ведущие, забыли люди к Храму пути. Но он ничего, так и стоял. Все ждал.
Раз шла мимо Храма девица. По глухой чаще шла, дороги не выбирая. Спешила очень, весть важную несла. Увидала Храм — остановилась, засмотрелась. Стало ей любопытно, что за люди тут жили, кому жертвы носили, кому молитвы пели. Обратилась девица мышью, юркнула в щель под запертой дверью. Только внутри очутилась — сразу сон ее сморил.
Спала Мышка крепко и сладко, а как пробудилась, забыла мать и отца, и род свой, и Прародительницу, и весть свою важную забыла. Встала она, пыль да грязь с алтарей отерла да у одного из них молитву спела на языке неведомом, забытом. А после отперла двери и на поиски пошла.
День шла и ночь шла, не ела-не пила, пришла на болото, а у самого края его, в ветхой хижине, знахарка жила. Человеком была — травы собирала, других лечила. Лягушкой была — по кочкам болотным скакала.
— Пойдем со мной, — сказала ей Мышка, — есть у меня больной, которого вылечить надобно, на тебя одну надежда.
Поверила ей знахарка, обратилась лягушкой. быстро до Храма доскакала. Зашла в него, да так в нем и осталась. Утром же встали они с Мышью вдвоем в двух углах пред двумя алтарями, молитву запели и пели весь день. И так сильна была та молитва, что путника-Зайца, зверя лесного, от роду нигде не плутавшего, с пути сбила и прямо к Храму вывела.
— Зайди, — сказали ему Мышь с Лягушкой. — Вечереет уже, вот тебе и кров, чтобы переночевать.
Зашел Заяц — и стало их трое.
Дня не прошло, как явилась к дверям Храма женщина рыжая, богато одетая. Влекла ее молитва, вела, повелевала. Зашла она в Храм, и стало их четверо.
Наутро встали они пред четырьмя алтарями, запели молитву на языке неведомом, забытом. Долго пели, пока не вышел к Храму охотник-Волк. Позвали его, и он зашел. Так стало их пятеро, как и было нужно.
Новое утро пришло, и вновь встали они у пяти алтарей в пяти углах, свечи зажгли — вспыхнули свечи пламенем небывалым. Завели новую песнь, страшнее прежних. Закапал с белых свечей красный воск, черным стало пламя, содрогнулась под Храмом земля. Пробудилось, потянулось на звук молитвы чудище небывалое, в земле заточенное.
Но покуда лезло оно из глубины, из-под земли, из темницы своей, постучался в двери Храма Медведь. Ведал он, что есть на его земле Храм заброшенный, забытый, да беды не чуял. Но как задрожала-застонала земля, раз да другой, мигом он примчался.
— Пустите меня, — сказал, — хочу я с вами спеть, молитву вознести.
Но видел, но знал Храм, что на руках его — знаки защитные, в руках его — посох да меч, на ногтях его имя родовое вычерчено, да еще один главный знак — против сердца вырезан.
— Нет тебе места здесь, не хватит тебе алтаря, — так ответил Храм пятью голосами.
Не отступился Медведь, принял звериный облик да на крышу Храма залез. Оттуда молитву вознес Праотцу своему: «Защити, помоги, не оставь, дай сил!»
И когда полезло из-под земли чудище невиданное, ударил Медведь лапой, и будто сотня медведей сотней лап ударила; крикнул он слова колдовские — по всему лесу эхо разнеслось. Рухнула крыша, рухнул Храм, рухнула земля под Храмом, чудище навсегда погребая.
Тут-то кончилось очарование колдовское, и очнулись и Мышь, и Лягушка, и Заяц, и Лиса, и Волк. Бросились кто куда, насилу уцелели.
Долго плакала потом Мышь, прощения просила за любопытство свое, за торопливость и неразумность.
— Кабы не я, — говорила, — не случилось бы ничего.
Простили ее, но взяли обет: как доставит весть свою, сразу назад вернуться.
Думала, что ребенка под сердцем носит, а носила колдовство темное.
Проследил за ней Серый — яйцо золотое увидел. Для новой смерти колдуна. А дурни деревенские на него смотреть ходили — говорили, что ребенок это, заколдованный, только колдовство снять надо — отнести колдуну лесному.
Страшно стало Серому — это ж кто-то, как и друзья его, эту мерзость колдовскую внутрь себя примет и погибнет для мира всего. обернулся Серый да по дому побежал. Знак магический, что Лисица показывала, на скорлупе золотой начертил. Махнул хвостом — упала мерзость на пол, раскололась — схватил Серый иглу золотую да в нору нырнул, а тем временем родители рябой домой вернулись. Какой плач поднялся…
— Будет вам дитя, — подумал Серый, — надо только Лисицу поискать. Свахи лучше не найти.
Храм
Храм стоял посреди леса, древний, давно забывший имена тех, кому в нем кланялись когда-то, ничей, пустой, а значит, чей угодно. Долго стоял, века стоял. Никуда не спешил. Просто был. Ждал.Ждал храм путников, ждал того, кто службу в нем сослужит, свечи зажжет у алтарей, вознесет молитву, да только заросли давно тропы, к нему ведущие, забыли люди к Храму пути. Но он ничего, так и стоял. Все ждал.
Раз шла мимо Храма девица. По глухой чаще шла, дороги не выбирая. Спешила очень, весть важную несла. Увидала Храм — остановилась, засмотрелась. Стало ей любопытно, что за люди тут жили, кому жертвы носили, кому молитвы пели. Обратилась девица мышью, юркнула в щель под запертой дверью. Только внутри очутилась — сразу сон ее сморил.
Спала Мышка крепко и сладко, а как пробудилась, забыла мать и отца, и род свой, и Прародительницу, и весть свою важную забыла. Встала она, пыль да грязь с алтарей отерла да у одного из них молитву спела на языке неведомом, забытом. А после отперла двери и на поиски пошла.
День шла и ночь шла, не ела-не пила, пришла на болото, а у самого края его, в ветхой хижине, знахарка жила. Человеком была — травы собирала, других лечила. Лягушкой была — по кочкам болотным скакала.
— Пойдем со мной, — сказала ей Мышка, — есть у меня больной, которого вылечить надобно, на тебя одну надежда.
Поверила ей знахарка, обратилась лягушкой. быстро до Храма доскакала. Зашла в него, да так в нем и осталась. Утром же встали они с Мышью вдвоем в двух углах пред двумя алтарями, молитву запели и пели весь день. И так сильна была та молитва, что путника-Зайца, зверя лесного, от роду нигде не плутавшего, с пути сбила и прямо к Храму вывела.
— Зайди, — сказали ему Мышь с Лягушкой. — Вечереет уже, вот тебе и кров, чтобы переночевать.
Зашел Заяц — и стало их трое.
Дня не прошло, как явилась к дверям Храма женщина рыжая, богато одетая. Влекла ее молитва, вела, повелевала. Зашла она в Храм, и стало их четверо.
Наутро встали они пред четырьмя алтарями, запели молитву на языке неведомом, забытом. Долго пели, пока не вышел к Храму охотник-Волк. Позвали его, и он зашел. Так стало их пятеро, как и было нужно.
Новое утро пришло, и вновь встали они у пяти алтарей в пяти углах, свечи зажгли — вспыхнули свечи пламенем небывалым. Завели новую песнь, страшнее прежних. Закапал с белых свечей красный воск, черным стало пламя, содрогнулась под Храмом земля. Пробудилось, потянулось на звук молитвы чудище небывалое, в земле заточенное.
Но покуда лезло оно из глубины, из-под земли, из темницы своей, постучался в двери Храма Медведь. Ведал он, что есть на его земле Храм заброшенный, забытый, да беды не чуял. Но как задрожала-застонала земля, раз да другой, мигом он примчался.
— Пустите меня, — сказал, — хочу я с вами спеть, молитву вознести.
Но видел, но знал Храм, что на руках его — знаки защитные, в руках его — посох да меч, на ногтях его имя родовое вычерчено, да еще один главный знак — против сердца вырезан.
— Нет тебе места здесь, не хватит тебе алтаря, — так ответил Храм пятью голосами.
Не отступился Медведь, принял звериный облик да на крышу Храма залез. Оттуда молитву вознес Праотцу своему: «Защити, помоги, не оставь, дай сил!»
И когда полезло из-под земли чудище невиданное, ударил Медведь лапой, и будто сотня медведей сотней лап ударила; крикнул он слова колдовские — по всему лесу эхо разнеслось. Рухнула крыша, рухнул Храм, рухнула земля под Храмом, чудище навсегда погребая.
Тут-то кончилось очарование колдовское, и очнулись и Мышь, и Лягушка, и Заяц, и Лиса, и Волк. Бросились кто куда, насилу уцелели.
Долго плакала потом Мышь, прощения просила за любопытство свое, за торопливость и неразумность.
— Кабы не я, — говорила, — не случилось бы ничего.
Простили ее, но взяли обет: как доставит весть свою, сразу назад вернуться.
Страница 3 из 4
