Фандом: Гарри Поттер. Вот кто сказал, что Гермиона сделала карьеру в Министерстве магии?
Добавить в моё избранное
9 мин, 47 сек 15412
Многоголосица вокзала сменяется чуть иной многоголосицей платформы 9 и ¾: общий тон выше — ведь, в основном, говорят дети да вплетаются звуки, издаваемые домашними любимцами.
Тебе кажется, что вокруг просто брызжет энергия детства и юности, напоенная летним солнцем, привольем и безмятежностью. Алый паровоз тихонько пыхтит, готовясь перевезти всю эту ораву туда, где их головы будут набивать (зачастую даже успешно!) премудростями превращений, заклинаний и зелий, траекториями планет и повадками животных, описаниями растений и натальных карт. А ведь еще будут настоящая дружба и «смертельная» вражда, первая любовь и жгучая ревность, смех от души и горючие слезы.
Как ты им завидуешь! Как хочется снова вдохнуть запах свежего пергамента, на который ложатся выверенные строчки эссе, ощутить жар огня под котлом, почувствовать отклик палочки после выученного заклятия и услышать одобрение в голосе профессоров…
… Ты вернулась в Хогвартс и ради этого тоже: хоть на минуту почувствовать себя — прежнюю.
На 7-й курс, повторный. Вместе с Роном.
Он не горел желанием учиться, но объяснил без утайки:
— Понимаешь, мама будет рада. Я знаю, это глупо, что значит ЖАБА по сравнению с тем, что… Фреда больше нет, но ведь лучше что-нибудь, чем ничего, правда? — и вскинул на тебя непривычно серьезные глаза, — и еще я буду рядом с тобой…
И вы были рядом. Сидели на уроках, делали домашние задания, истошно кричали на квиддичных матчах, поддерживая игроков, гуляли вдоль озера. Его присутствие помогало делать вид, что не замечаешь, как постарели учителя, слишком взрослые взгляды старшекурсников, отметины недавних разрушений. Зачастую к вам присоединялась Джинни, удваивая количество фонтанируемой энергии и неубиваемого оптимизма. Или Невилл с Луной составляли компанию.
Но, все равно, ты чувствовала себя обделенной, ветераном, потерявшим правую руку. С замиранием сердца следила за совами, несущими корреспонденцию. Ловила себя на неуместном повороте головы, на почти сорвавшемся с губ имени, адресованном опустевшему месту. А по вечерам, накинув заглушку на полог, чтобы не напугать соседок по комнате, привычно плакала в подушку…
… Дни шли, восстанавливались старые навыки, накапливались новые знания. Письма из Лондона были редки и скупы на слова. А однажды, в апрельских сумерках ты, казалось, узнала взгляд, почти забытый; казалось, невозможный ни в каких иных глазах, кроме зеленых. И сердце замерло, а потом зашлось частым стуком. Встала на цыпочки, закинула руки на шею Рону и потянулась к его губам… Во второй, но не последний, раз.
Вы неторопливо проходите к концу поезда. Дети, пользуясь ранним прибытием, выбирают, как им кажется, самое лучшее купе. Рон заносит изящный саквояж дочери — что-что, а чары незримого расширения ты, пожалуй, сможешь нанести даже во сне. И Роза, задрав нос от важности момента, выпроваживает всех на перрон, чтобы переодеться, наконец, в мантию.
Хьюго, с видимым усилием стараясь не поддаваться зависти, подбегает к группке мальчишек, судя по всему, второкурсников. Рон тут же берет быка за рога:
— По-прежнему хочешь, чтобы Роза продолжала учиться в маггловской школе?
— Да, Рон. И Роза. И, потом, Хьюго. Хочу, чтобы они закончили нормальные университеты, получили настоящие профессии. Не в маггловском мире, Рон, назови, наконец, вещи своими именами — в Большом. Я хочу, чтобы у моих детей был выбор, которого не было у меня.
Думаю, ты не забыл, какой я приходила из Министерства. Сам же отпаивал меня чаем, а порой и огневиски. И соглашался со мной: я была не нужна.
Во всяком случае, такая, какая я была — я была, как ни парадоксально, совсем не ко двору новой власти.
Ох, уж эта новая старая власть! Все эти начальники отделов, министерские клерки, их жены, их друзья, друзья их друзей. Воистину, они ничего не забыли и ничему не научились.
Поняв лишь, что все вернулось на круги своя, что можно жить как жили, ничего не меняя, что все хорошо — от раболепности домовиков до гоблинов, исправно чеканящих для них галеоны.
И что некому объединить тех, кто был угрозой их благополучию и положению, тех, кто понимал, что нужны реформы, цельная система реформ, что нужно вливать новое вино в старые меха, чтобы снова не пришлось литься крови. Кингсли — хороший человек сам по себе, честный и отзывчивый, насколько может быть отзывчивым аврор. Но этого было слишком мало…
А я понимала, что попала в ловушку — бессильная что-либо изменить ЗДЕСЬ и не могущая так жить, я не могла почти в 30-ть лет, имея двух детей, оканчивать школу и только начинать получать образование, чтобы строить жизнь ТАМ!
Ты отворачиваешься, чтобы перевести дыхание и успокоиться. Ну, вот, снова все вывалила на Рона, словно пытаешься переубедить его. А ведь это ты себя продолжаешь убеждать, дорогуша, что поступила тогда правильно…
Тебе кажется, что вокруг просто брызжет энергия детства и юности, напоенная летним солнцем, привольем и безмятежностью. Алый паровоз тихонько пыхтит, готовясь перевезти всю эту ораву туда, где их головы будут набивать (зачастую даже успешно!) премудростями превращений, заклинаний и зелий, траекториями планет и повадками животных, описаниями растений и натальных карт. А ведь еще будут настоящая дружба и «смертельная» вражда, первая любовь и жгучая ревность, смех от души и горючие слезы.
Как ты им завидуешь! Как хочется снова вдохнуть запах свежего пергамента, на который ложатся выверенные строчки эссе, ощутить жар огня под котлом, почувствовать отклик палочки после выученного заклятия и услышать одобрение в голосе профессоров…
… Ты вернулась в Хогвартс и ради этого тоже: хоть на минуту почувствовать себя — прежнюю.
На 7-й курс, повторный. Вместе с Роном.
Он не горел желанием учиться, но объяснил без утайки:
— Понимаешь, мама будет рада. Я знаю, это глупо, что значит ЖАБА по сравнению с тем, что… Фреда больше нет, но ведь лучше что-нибудь, чем ничего, правда? — и вскинул на тебя непривычно серьезные глаза, — и еще я буду рядом с тобой…
И вы были рядом. Сидели на уроках, делали домашние задания, истошно кричали на квиддичных матчах, поддерживая игроков, гуляли вдоль озера. Его присутствие помогало делать вид, что не замечаешь, как постарели учителя, слишком взрослые взгляды старшекурсников, отметины недавних разрушений. Зачастую к вам присоединялась Джинни, удваивая количество фонтанируемой энергии и неубиваемого оптимизма. Или Невилл с Луной составляли компанию.
Но, все равно, ты чувствовала себя обделенной, ветераном, потерявшим правую руку. С замиранием сердца следила за совами, несущими корреспонденцию. Ловила себя на неуместном повороте головы, на почти сорвавшемся с губ имени, адресованном опустевшему месту. А по вечерам, накинув заглушку на полог, чтобы не напугать соседок по комнате, привычно плакала в подушку…
… Дни шли, восстанавливались старые навыки, накапливались новые знания. Письма из Лондона были редки и скупы на слова. А однажды, в апрельских сумерках ты, казалось, узнала взгляд, почти забытый; казалось, невозможный ни в каких иных глазах, кроме зеленых. И сердце замерло, а потом зашлось частым стуком. Встала на цыпочки, закинула руки на шею Рону и потянулась к его губам… Во второй, но не последний, раз.
Вы неторопливо проходите к концу поезда. Дети, пользуясь ранним прибытием, выбирают, как им кажется, самое лучшее купе. Рон заносит изящный саквояж дочери — что-что, а чары незримого расширения ты, пожалуй, сможешь нанести даже во сне. И Роза, задрав нос от важности момента, выпроваживает всех на перрон, чтобы переодеться, наконец, в мантию.
Хьюго, с видимым усилием стараясь не поддаваться зависти, подбегает к группке мальчишек, судя по всему, второкурсников. Рон тут же берет быка за рога:
— По-прежнему хочешь, чтобы Роза продолжала учиться в маггловской школе?
— Да, Рон. И Роза. И, потом, Хьюго. Хочу, чтобы они закончили нормальные университеты, получили настоящие профессии. Не в маггловском мире, Рон, назови, наконец, вещи своими именами — в Большом. Я хочу, чтобы у моих детей был выбор, которого не было у меня.
Думаю, ты не забыл, какой я приходила из Министерства. Сам же отпаивал меня чаем, а порой и огневиски. И соглашался со мной: я была не нужна.
Во всяком случае, такая, какая я была — я была, как ни парадоксально, совсем не ко двору новой власти.
Ох, уж эта новая старая власть! Все эти начальники отделов, министерские клерки, их жены, их друзья, друзья их друзей. Воистину, они ничего не забыли и ничему не научились.
Поняв лишь, что все вернулось на круги своя, что можно жить как жили, ничего не меняя, что все хорошо — от раболепности домовиков до гоблинов, исправно чеканящих для них галеоны.
И что некому объединить тех, кто был угрозой их благополучию и положению, тех, кто понимал, что нужны реформы, цельная система реформ, что нужно вливать новое вино в старые меха, чтобы снова не пришлось литься крови. Кингсли — хороший человек сам по себе, честный и отзывчивый, насколько может быть отзывчивым аврор. Но этого было слишком мало…
А я понимала, что попала в ловушку — бессильная что-либо изменить ЗДЕСЬ и не могущая так жить, я не могла почти в 30-ть лет, имея двух детей, оканчивать школу и только начинать получать образование, чтобы строить жизнь ТАМ!
Ты отворачиваешься, чтобы перевести дыхание и успокоиться. Ну, вот, снова все вывалила на Рона, словно пытаешься переубедить его. А ведь это ты себя продолжаешь убеждать, дорогуша, что поступила тогда правильно…
Страница 2 из 3
