Джоани

Стойте. Тара?

— Это не может быть Тара, — сказала она, вдруг с ужасом заметив, что человек, улыбнувшийся ей на входе, снимает с головы капюшон и начинает проталкиваться сквозь толпу в её сторону. — Тара — это Ирландия, а я ещё полчаса назад была в Нью-Йорке.

— А я — в Анн-Арборе, — пожал плечами Берт. — А вон те двое — в Братиславе, по-моему. Такое бывает. Не грузись. Лучше съешь мороженое. Вон, по-моему, кое-кто хочет тебя угостить.

Джоани, догадываясь, о ком речь, и спиной ощущая его взгляд, искренне понадеялась, что хочет он чего-нибудь другого. Сдавленным голосом, как будто предложенное мороженое уже застряло у неё в горле, она спросила Берта, как бы ей поскорее отсюда убраться, потому что, понимаешь ли, произошла небольшая ошибка, и… Но тот, не слушая, завертелся, отсалютовал кому-то бокалом и присвистнул:

— О, а вот и Морнон, старина. А мы-то уже начали переживать, что она его до смерти заговорила.

Джоани с любопытством обернулась. Морноном оказался её старый знакомый, рогатый, по чьей вине её сюда и занесло. Кивая налево и направо, он поднимался по ступеням. Одеяние его осталось прежним, только добавился, в ознаменование вечеринки, гавайский венок на шее, а ковбойскую шляпу заменила бумажная корона из рождественской хлопушки. Приглядываясь, Джоани совсем было собралась спросить лепрекона, что он о нём знает, когда случилась самая страшная вещь, какую она только могла себе вообразить, даром что случалось с ней всякое, вроде соперничества с ЭйДжей или неожиданного прибытия на самую чокнутую вечеринку во вселенной. Сейчас, однако, всё это показалось ей цветочками и безобидной шуточкой, потому что не успела она открыть рот, как кто-то обнял её сзади и сказал прямо в ухо «Привет, детка».

Жутко пошлым голосом и на старом гэльском.

Барная стойка тоже была мраморной. А металлические ножки высоких стульев, на один из которых Джоани пришлось подсаживать, то и дело принимались выстукивать какой-то танцевальный ритм и не прекращали, пока не пнуть одну из них посильнее. Сделать это было не так уж просто, ибо ножки всячески стремились увернуться, но Джоани уже начинала приноравливаться. Или, может быть, это вино так на неё действовало.

Человека, что притащил её сюда, звали Эйдан Маклеод из клана Маклеодов, о чём он поведал Джоани сразу же, как только согласился вытащить свой грёбаный язык из её уха. У него было приятное лицо, светлые глаза, ямка на подбородке и странное навязчивое желание увести её в сад пройтись, которое начало проявляться, как только она притронулась к выпивке, что он ей купил. Джоани, фыркнув, отвечала на это, что она не настолько пьяна, а следом спросила, почему доблестный Маклеод не носит килт. Что он на это ответил, она до конца не поняла, потому что на старом гэльском разобрать могла только два или три слова из десяти (хотя ещё утром и этим не смогла бы похвастаться, надо сказать). Зато он, видимо, понимал её отлично, потому что тут же спросил у бармена ещё один бокал и подал ей.

Он был намного моложе, чем показался ей вначале, но даже при этом ей было только шестнадцать, а ему хорошо так за двадцать пять. Джоани это немного беспокоило, но с каждым глотком всё меньше и меньше. В конце концов, если никого вокруг это не волнует, то почему должно волновать её? Тем более, что пресечь попытки Эйдана вытащить её на воздух было очень легко — всего-то и нужно было, что спросить, в каких ещё сражениях он участвовал и много ли песен сложено о его знаменитых предках. И тогда бесстрашный воин выпускал её плечо, на котором уже понаставил синяков, и принимался что-то такое вещать, а Джоани оставалось лишь кивать и поддакивать в нужных местах, и делать восхищённые глаза. А ещё пытаться не рассмеяться, когда она случайно встречалась взглядом с барменом-сидом, который сочувственно ей мигал и строил рожи, явно понимая, что здесь происходит.

Что ж, она и сама хорошо это понимала. Кому из её сверстниц удалось дожить до шестнадцати и избежать разных неловких разговоров о подобных вещах и о том, как их не допустить? И с какой частью из них эти вещи всё же случались, несмотря ни на какие разговоры? Ладно, на самом деле, она никогда не думала, что сама рано или поздно попадёт в этот процент «дрянных девчонок», с её-то воспитанием и привычкой мямлить и обращаться при разговоре к собственным ботинкам. Но, в конце концов, то, что происходило сейчас с ней, было обычным. Даже несмотря на то, что домашнюю вечеринку заменил свадебный пир сидов, а насосавшегося пивом старшеклассника — шотландский воитель. Это было чем-то, о чём она имела представление, пусть и составленное главным образом из школьных сплетен и фильмов на кабельном телевидении. А вот то, что происходило вокруг неё, обычным не было.

Слева от Джоани за стойкой сидела бледная, как подснежник, дама, закутанная в чёрное. Она болтала соломинкой в коктейле, о чём-то разговаривала с барменом и время от времени выдувала через соломинку разноцветные пузыри, которые разлетались по всей террасе и сбивали бабочек.