Ксенорадуга: пламенно-рыжий

Прибой голосов швырял его из стороны в сторону, как рев пламени, и только растрепанные кудри Сары не давали ему утонуть в этом прибое, он следовал за ними, вновь и вновь понимая, что она сказала. Он не один, он не сумасшедший, даже есть слово, красивое слово — «киес», которое заставляло нервно дергаться что-то в груди.

В маленьком кафе прибой наконец схлынул. Знакомое местечко, прямо между больницей и пожарной частью, стратегически выгодно расположенное, раскроенное внутри на небольшие закрытые зоны, выложенные — приятная забота — негорючим камнем.

— Киес — это что-то вроде дикого тебя, — начала Сара, будто не прерывалась, — тот первобытный человек, который умеет быстро бегать и тонко нюхать. Моя киес — Стерк Воэл, ее так зовут.

Райан кивнул, не рискуя открывать рот. Потом все-таки осторожно спросил:

— На каком это языке? Или просто имя?

— Африкаанс, — Сара нервно катала кончиками пальцев ложку, и почему-то Райан не сомневался, что перед ним именно она, а не это улыбнувшееся ему оскалом чудовище, — отец назвал ее так, когда впервые увидел. Его киес звали Геварлаке Диэл, и он был очень сильным. Сильнее папы, потому и снял шлем, чтобы кого-то унюхать. Они — киес — не понимают некоторых вещей. Например, что радиация опасна.

Райан снова и снова кивал, едва понимая ее слова. Внутреннее чудовище, которое ведет его по этажам горящего дома, не одиноко — но он думал сейчас не о Саре, а о брате и сестре, лежавших сейчас рядом. Их чудовища, казалось, были куда страшнее — но выдать их означало убить. Райан-ноль с хищным рычанием скалился, стоило Райану лишь открыть рот.

— Я не буду снимать шлем, — сказал он просто, и губами Сары улыбнулась ему, обнажив крепкие белые зубы Стерк Воэл.

Отношения вспыхнули мгновенно, как пламя. Сара учила его всему, что знала, и через полгода уже никто не ждал, что Райан уйдет. О них не шептались — оба были осторожны, оба не оставались друг у друга на ночь, оба даже не улыбались друг другу на работе. Короткие поцелуи, жаркие искры от коснувшихся пальцев, работа вместе.

Потом — горел несуразный нежилой сарай, где был когда-то завод, а осталась лишь бетонная коробка да мусор. Братья Лаерсы пошли в обход, проверяя, нет ли людей, а Райан-ноль, вырвавшись среди гари, копоти и дымной вони, взглянул в глаза Стерк Воэл, и на этот раз она не улыбалась.

Она сняла шлем и зажала его так, что Райан, тот Райан, что ушел в сторону, болезненно охнул. Лицо обожгло горячим воздухом — без шлема он почти задыхался, те мгновения, что мог дышать, перед поцелуем — жестким, жестоким, вбивающим его в стену. Он мог только стонать потом — когда костюм подавался под умелыми руками, когда воздух врывался под ткань, когда спина ударилась о горячий бетон, а потом выл в восторге Райан-ноль, пытаясь справиться со Стерк — и не справляясь, уступая, опрокидываясь. Движения, жаркие и резкие, острые, глубокие — ее вагина будто вытягивала из него жизнь, сжимаясь, проходясь от основания члена до самого кончика и снова резко опускаясь. Черные глаза смотрели не отрываясь — торжествующе, жадно, — пока Райан-ноль пытался перехватить контроль, а потом — когда он жалобно стонал, подвывал, подчиняясь.

Тогда Стерк прогнулась вперед — гибкое хищное тело в растрепанном костюме — и торжествующе, с рычанием укусила его за горло, оставляя болезненный, горящий след.

Райан очнулся через минуту или две, когда его костюм выглядел как прежде. До конца вахты они не разговаривали, и ему уже стало казаться, что все приснилось, что это было только отравление, галлюцинация — но вечером Натан хмыкнул:

— Смотри же, как тебя изукрасило. Где такую страстную прячешь?

На шее цвел огромный синяк — от нижней челюсти почти до ключицы, он стек по тонкой коже лужицей, багрово-черный, с фиолетовыми краями.

Райан-ноль ответил что-то самодовольное.

Через неделю Сара уволилась и уехала, не оставив обратного адреса. В смс — по номеру, который больше не отвечал — было «Береги себя».

Натан стал новым главой расчета. Работа шла как обычно, и теперь — через три месяца — Райан едва мог вспомнить лицо Сары. Только глаза, черные и жуткие глаза ее киес, духа-птицы, рвущей ее собственное сердце.

Утром — после смены, прошедшей тихо, не хотелось спать, организм привык бодрствовать по трое суток — Райан пил кофе, там же, где они говорили так, кажется, давно, будто сто лет прошло.

В кафе сегодня было людно. Мимо его стола проковылял, уверенно переставляя неловкие ножки, чей-то кроха. Потом вернулся — без опоры он идти боялся и цеплялся за все подряд: то за скамью, то теперь вот за джинсы Райана. С улыбкой направив путешественника обратно, Райан хотел было что-то сказать, но слова замерзли внутри.

Абигейл — имя мгновенно вспомнилось, будто прорезанное, выжженное — смотрела за ребенком, не узнав его, наверное. Она не была уже такой худющей, и волосы отросли, целый пушистый рыжий одуванчик вокруг головы.