Фандом: Гарри Поттер. События разворачиваются сразу же по окончании эпилога «Группы риска». Снейп и Гермиона под видом профессоров зельеварения и рун отправляются в Хогвартс расследовать исчезновение Распределяющей шляпы. Срабатывает заклинание-ловушка, и Снейп теряет память. Сможет ли он снова стать самим собой? Кому и зачем понадобилась Распределяющая шляпа? Какие еще жуткие и таинственные события произойдут в Хогвартсе? Короче: что это было и кто все эти люди?
Добавить в моё избранное
188 мин, 27 сек 8530
Я представил сотни детей, которые остались в Большом зале, десятки преподавателей и авроров, невыразимцев, аврора Поттера… И все они к утру очнутся иными… Чтобы потом прожить свою, иную жизнь…
— Кто? — голос мне не повиновался. — Кто придет?
Аберфорт медленно приблизился ко мне и наклонился так низко, что я увидел свое отражение в его узких зрачках, окруженных выцветшей радужкой.
— А ты подумай! — прошипел он мне в лицо, дохнув гнилью. — Тебе страшно? Мне — очень! Потому что само Мироздание содрогается, когда вслух упоминаются их истинные имена!
— Они уничтожат все…
— Не все и не сразу.
— Апокалипсис…
— Он может показаться детской сказкой тем, кто выживет.
Я не знал, что сказать, какой аргумент использовать еще. В голове моей было пусто.
— Ариана! Ты приведешь сюда Ариану! Ты желаешь ей такой же судьбы, которую уготовил всем остальным?!
Аберфорт молчал, отведя взгляд. Меня пронзила смутная догадка.
— Она одна из них… Ведь так?! Твоя чокнутая сестрица была обычной маньячкой и убийцей!
Он отпрянул от меня, но быстро справился с собой и произнес спокойно и твердо:
— Она сможет стать хорошей. Она вырастет доброй умной девочкой… Они позаботятся о ней. Они приказали, чтобы в Хогвартсе собралось как можно больше сосудов. И чтобы они все оставались живыми к исходу полуночи.
— Кто?! Кто о ней будет заботиться?! Одумайся, пока не поздно! А ты? Ты тоже станешь сосудом, Аберфорт! Ты понимаешь это?
— Да, — он закрыл глаза. — Но Ариана будет жить. Это я виноват. Я всегда говорил, что не знаю, чье заклинание убило ее. Но это я. Это я убил ее, Северус. И Альбус знал. Я видел это по его глазам. Он никогда ничего не говорил, но знал. И я хочу сделать что-нибудь хорошее напоследок, Северус. Ты мне нравишься. Ты всегда мне нравился. Ты умрешь. Сегодня в Хогвартсе умрут только два человека — ты и Гермиона. Вам повезло.
— Ты собираешься ее убить?!
— Да, — кивнул он и отошел. — Я же сказал, что она мне не нужна.
— Нет, — прошептала Гермиона, когда он подошел к ней с флаконом в руках. И забилась в веревках, завопив, что было мочи: — Не-е-ет! Не надо! Не-е-ет!
Я рванулся изо всех сил, но лишь рухнул, как куль с мукой, на каменный пол. У меня внутри все рвалось на части, и мой крик сливался с криком Гермионы.
Аберфорт разжал ей зубы кинжалом и влил зелье в рот.
— Не-е-ет, — простонал я, задыхаясь, уже зная, что будет дальше.
Аберфорт выпрямился и, проведя палочкой вдоль тела Гермионы, снял путы. Голова ее безвольно упала на плиту. Губы еще шевелились, а блуждающий взгляд искал кого-то. Наши взгляды встретились. В ее глазах уже не осталось ничего, кроме боли.
— Гермиона… — прошептал я. Горло перехватил спазм.
Гримаса мучительной боли исказила ее лицо. Кожа прямо на глазах, сморщиваясь, посерела. Гермиона хрипло закричала и выгнулась дугой. Она кричала долго, и крик ее множился, отражаясь от каменных сводов зала. Казалось, что сотня Гермион сейчас мучается на плите, цепляясь за воздух скрюченными пальцами. Она усыхала: щеки ее впали, губы посинели. Стала похожа на старый застиранный пергамент. Ее снова выгнуло дугой, обломки ногтей безуспешно карябали камень. Аберфорт разорвал на ней футболку, обнажив живот, который сейчас напоминал жуткую бугристую массу: под кожей что-то перекатывалось, словно кто-то месил там огромный кусок теста, растягивая напряженные мышцы. Гермиона уже визжала нечеловеческим голосом. Мне казалось, я слышу треск рвущейся плоти. Живот Гермионы рос на глазах, покрываясь мелкими струйками крови, сочащейся из разрывов на коже. Она больше не кричала — голова ее бессильно свесилась с края каменной плиты.
Наверное, я уже умер. Лучше бы я умер. Рот мой был полон крови из искусанных губ и щек. Я заставлял себя не отводить взгляд. Я не мог предать ее. Я должен был увидеть все. Обязан.
Аберфорт снова взял кинжал и аккуратно сделал разрез на животе Гермионы. На пол хлынули потоки околоплодных вод, смешанных с кровью. Аберфорт опустил руки внутрь Гермионы и достал оттуда нечто, похожее на кусок сочащегося кровью мяса. Поколдовав над ним, Аберфорт дунул на него, и тот внезапно расправился, задвигал ручками и ножками, издав тихий скрип. Плач. Она плакала.
Аберфорт перерезал пуповину, завернул ребенка в тряпки и положил на плиту.
Я больше ничего не чувствовал. У меня внутри словно все онемело.
Совершенно равнодушно я смотрел на Аберфорта, который подошел к спящему мальчишке и, перерезав его запястье, посыпал каким-то порошком, видимо, чтобы кровь не сворачивалась и рана не закрывалась. Кровь из тонкого запястья весело побежала в углубление на плите. По мере наполнения внутренний круг наливался силой, которую я чувствовал даже на расстоянии, а знаки каббалы из внешнего круга постепенно заполнялись красноватым свечением, все четче проступая на каменном полу.
— Кто? — голос мне не повиновался. — Кто придет?
Аберфорт медленно приблизился ко мне и наклонился так низко, что я увидел свое отражение в его узких зрачках, окруженных выцветшей радужкой.
— А ты подумай! — прошипел он мне в лицо, дохнув гнилью. — Тебе страшно? Мне — очень! Потому что само Мироздание содрогается, когда вслух упоминаются их истинные имена!
— Они уничтожат все…
— Не все и не сразу.
— Апокалипсис…
— Он может показаться детской сказкой тем, кто выживет.
Я не знал, что сказать, какой аргумент использовать еще. В голове моей было пусто.
— Ариана! Ты приведешь сюда Ариану! Ты желаешь ей такой же судьбы, которую уготовил всем остальным?!
Аберфорт молчал, отведя взгляд. Меня пронзила смутная догадка.
— Она одна из них… Ведь так?! Твоя чокнутая сестрица была обычной маньячкой и убийцей!
Он отпрянул от меня, но быстро справился с собой и произнес спокойно и твердо:
— Она сможет стать хорошей. Она вырастет доброй умной девочкой… Они позаботятся о ней. Они приказали, чтобы в Хогвартсе собралось как можно больше сосудов. И чтобы они все оставались живыми к исходу полуночи.
— Кто?! Кто о ней будет заботиться?! Одумайся, пока не поздно! А ты? Ты тоже станешь сосудом, Аберфорт! Ты понимаешь это?
— Да, — он закрыл глаза. — Но Ариана будет жить. Это я виноват. Я всегда говорил, что не знаю, чье заклинание убило ее. Но это я. Это я убил ее, Северус. И Альбус знал. Я видел это по его глазам. Он никогда ничего не говорил, но знал. И я хочу сделать что-нибудь хорошее напоследок, Северус. Ты мне нравишься. Ты всегда мне нравился. Ты умрешь. Сегодня в Хогвартсе умрут только два человека — ты и Гермиона. Вам повезло.
— Ты собираешься ее убить?!
— Да, — кивнул он и отошел. — Я же сказал, что она мне не нужна.
— Нет, — прошептала Гермиона, когда он подошел к ней с флаконом в руках. И забилась в веревках, завопив, что было мочи: — Не-е-ет! Не надо! Не-е-ет!
Я рванулся изо всех сил, но лишь рухнул, как куль с мукой, на каменный пол. У меня внутри все рвалось на части, и мой крик сливался с криком Гермионы.
Аберфорт разжал ей зубы кинжалом и влил зелье в рот.
— Не-е-ет, — простонал я, задыхаясь, уже зная, что будет дальше.
Аберфорт выпрямился и, проведя палочкой вдоль тела Гермионы, снял путы. Голова ее безвольно упала на плиту. Губы еще шевелились, а блуждающий взгляд искал кого-то. Наши взгляды встретились. В ее глазах уже не осталось ничего, кроме боли.
— Гермиона… — прошептал я. Горло перехватил спазм.
Гримаса мучительной боли исказила ее лицо. Кожа прямо на глазах, сморщиваясь, посерела. Гермиона хрипло закричала и выгнулась дугой. Она кричала долго, и крик ее множился, отражаясь от каменных сводов зала. Казалось, что сотня Гермион сейчас мучается на плите, цепляясь за воздух скрюченными пальцами. Она усыхала: щеки ее впали, губы посинели. Стала похожа на старый застиранный пергамент. Ее снова выгнуло дугой, обломки ногтей безуспешно карябали камень. Аберфорт разорвал на ней футболку, обнажив живот, который сейчас напоминал жуткую бугристую массу: под кожей что-то перекатывалось, словно кто-то месил там огромный кусок теста, растягивая напряженные мышцы. Гермиона уже визжала нечеловеческим голосом. Мне казалось, я слышу треск рвущейся плоти. Живот Гермионы рос на глазах, покрываясь мелкими струйками крови, сочащейся из разрывов на коже. Она больше не кричала — голова ее бессильно свесилась с края каменной плиты.
Наверное, я уже умер. Лучше бы я умер. Рот мой был полон крови из искусанных губ и щек. Я заставлял себя не отводить взгляд. Я не мог предать ее. Я должен был увидеть все. Обязан.
Аберфорт снова взял кинжал и аккуратно сделал разрез на животе Гермионы. На пол хлынули потоки околоплодных вод, смешанных с кровью. Аберфорт опустил руки внутрь Гермионы и достал оттуда нечто, похожее на кусок сочащегося кровью мяса. Поколдовав над ним, Аберфорт дунул на него, и тот внезапно расправился, задвигал ручками и ножками, издав тихий скрип. Плач. Она плакала.
Аберфорт перерезал пуповину, завернул ребенка в тряпки и положил на плиту.
Я больше ничего не чувствовал. У меня внутри словно все онемело.
Совершенно равнодушно я смотрел на Аберфорта, который подошел к спящему мальчишке и, перерезав его запястье, посыпал каким-то порошком, видимо, чтобы кровь не сворачивалась и рана не закрывалась. Кровь из тонкого запястья весело побежала в углубление на плите. По мере наполнения внутренний круг наливался силой, которую я чувствовал даже на расстоянии, а знаки каббалы из внешнего круга постепенно заполнялись красноватым свечением, все четче проступая на каменном полу.
Страница 50 из 53
