Фандом: Гарри Поттер. События разворачиваются сразу же по окончании эпилога «Группы риска». Снейп и Гермиона под видом профессоров зельеварения и рун отправляются в Хогвартс расследовать исчезновение Распределяющей шляпы. Срабатывает заклинание-ловушка, и Снейп теряет память. Сможет ли он снова стать самим собой? Кому и зачем понадобилась Распределяющая шляпа? Какие еще жуткие и таинственные события произойдут в Хогвартсе? Короче: что это было и кто все эти люди?
Добавить в моё избранное
188 мин, 27 сек 8532
— Я… я убила их всех… Я — убийца, Северус.
Я обнял ее. Сердце щемило у меня в груди. Мне так хотелось забрать хоть какую-то часть ее боли. Ее тоски.
— Ты сделала то, что должна была. И мы не можем знать наверняка…
Она тихо невесело засмеялась.
— Все может быть. Не сгорел же Хогвартс от Адского пламени… Но разрушения Арки он мог и не пережить… Мне нет и никогда не будет прощения…
Что я мог сказать на это? Как разделить часть тяжкой ноши, которая сейчас давит на нее, не позволяя поднять голову?
— А Эйлин? Ты видел Эйлин? — глухо спросила она, уткнувшись носом мне в грудь.
Эйлин… Мы так решили назвать нашу дочь? Даже за порогом смерти, я не смог соединиться с частью себя… Какая злая ирония.
— Она была красавицей, Гермиона.
Я погладил ее по голове. И ее затрясло. Нервная дрожь била Гермиону снова и снова, а сама она захлебывалась рыданиями. Я держал ее в объятиях, шепча какие-то бессвязные и бесполезные слова утешения, оправдания… Меня бесила собственная беспомощность. Так не должно быть. Это неправильно. Это нечестно, в конце концов! Почему — она? Почему — мы? В глазах у меня защипало, а в горле застрял тугой ком.
Мы вздрогнули от резкого гудка паровоза. Гермиона, судорожно всхлипывая, подняла голову.
Один из поездов был готов к отправке.
— Гарри говорил, что профессор Дамблдор предлагал ему уехать на поезде… — голос ее был пустым и безжизненным, а на лице застыла маска скорби.
Я крепче сжал ее в объятиях.
— Я не отпущу тебя. Я поеду вместе с тобой.
— Вдвоем на одной сковородке будет веселее? — криво улыбнулась она.
Я взял Гермиону за плечи, слегка встряхнул и, наклонившись, посмотрел прямо в глаза:
— Ты не могла поступить иначе! Запомни! И если бы это было не так, ты сейчас уже грела бы свою гриффиндорскую задницу в Аду!
— Мой Ад навсегда останется со мной, Северус, — тихо сказала она. — Навечно.
Она опустила голову, а я в бессильной ярости смотрел на нее, не зная, что сказать еще.
Паровоз дал еще один гудок.
— Он отправляется, — прошептала Гермиона. — Может быть, нам пора?
Внутри у меня все оборвалось. Как — пора?!
— Нет, — замотал я в ужасе головой. — Нет!
— Смотри, — протянула она руку.
На вагоне между дверями купе красовалась табличка «Кингс-Кросс — 21 июля 2009 год». Могу поклясться, что еще минуту назад ничего подобного здесь не было!
— Что за? — пробормотал я.
Грмиона нахмурилась. Второй паровоз тоже требовательно прогудел. Мы обернулись. «Кингс-Кросс — 9 января 1971 год» — такая табличка украшала вагон.
— Тебе тогда исполнилось… — нахмурилась Гермиона.
— Одиннадцать лет, — сказал я.
Столько воспоминаний. Они нахлынули сразу — потоком образов, звуков, запахов и чувств. Они переполняли меня, теснясь в груди, пытаясь занять положенное им место. Каждое словно кричало мне: «Э-ге-гей! Смотри сюда! А помнишь?» И я помнил…
Я открыл глаза. Гермиона с теплой улыбкой смотрела на меня.
— Это твой поезд, Северус. Ты можешь вернуться…
Вернуться? Вернуться, чтобы — что? Снова прожить эту кошмарную длинную жизнь, полную ошибок?
— Чтобы исправить. Тебе никогда не хотелось что-то исправить?
Хотелось ли мне что-то исправить? Сколько безумных бессонных ночей я провел один на один с собой и собственными воспоминаниями? Грызя подушку в бессильной злобе? В ярости от невозможности что-то изменить, вернуть…
Да. Я хочу.
— А это — мой, — Гермиона повернулась к поезду в две тысячи девятый.
— А что у тебя там? — хрипло спросил я, глядя на ее задумчивое лицо.
— Я не помню точную дату, — тихо сказала она, — но это именно то лето, когда я тебя… встретила тебя.
Гермиона посмотрела на меня. Столько нежности было в ее взгляде. Она коснулась моей щеки ладонью. Я закрыл глаза. Я смогу все изменить. Все.
— Будь счастлив, Северус, — она привстала на цыпочки и легко коснулась губами моих губ. — Просто будь счастлив.
— Я буду тебя помнить? — прошептал я, глядя в ее глаза, наполнившиеся слезами.
Она ничего не ответила, отвернувшись. Паровоз дал третий гудок и поезд дернулся. Не глядя на меня, она быстро залезла в купе и села у окна. Я не видел ее лица. Только то, как она украдкой смахивает слезы.
Мой паровоз дал второй гудок. Гермиона закрыла лицо руками.
Я все изменю. Исправлю все ошибки, что совершил. Я больше не допущу того, что произошло. Я смогу. Я никогда не встречу Гермиону. Я буду счастлив. Буду?
Ее поезд тронулся.
— Пр-рофес-сор, — мурлыкающие нотки в женском голосе заставили Гермиону споткнуться. — Ну нельзя же быть таким букой!
Гермиона была вполне солидарна с голосом: бука — явно не то определение, которое можно применить к бывшему профессору зельеварения Северусу Снейпу.
Я обнял ее. Сердце щемило у меня в груди. Мне так хотелось забрать хоть какую-то часть ее боли. Ее тоски.
— Ты сделала то, что должна была. И мы не можем знать наверняка…
Она тихо невесело засмеялась.
— Все может быть. Не сгорел же Хогвартс от Адского пламени… Но разрушения Арки он мог и не пережить… Мне нет и никогда не будет прощения…
Что я мог сказать на это? Как разделить часть тяжкой ноши, которая сейчас давит на нее, не позволяя поднять голову?
— А Эйлин? Ты видел Эйлин? — глухо спросила она, уткнувшись носом мне в грудь.
Эйлин… Мы так решили назвать нашу дочь? Даже за порогом смерти, я не смог соединиться с частью себя… Какая злая ирония.
— Она была красавицей, Гермиона.
Я погладил ее по голове. И ее затрясло. Нервная дрожь била Гермиону снова и снова, а сама она захлебывалась рыданиями. Я держал ее в объятиях, шепча какие-то бессвязные и бесполезные слова утешения, оправдания… Меня бесила собственная беспомощность. Так не должно быть. Это неправильно. Это нечестно, в конце концов! Почему — она? Почему — мы? В глазах у меня защипало, а в горле застрял тугой ком.
Мы вздрогнули от резкого гудка паровоза. Гермиона, судорожно всхлипывая, подняла голову.
Один из поездов был готов к отправке.
— Гарри говорил, что профессор Дамблдор предлагал ему уехать на поезде… — голос ее был пустым и безжизненным, а на лице застыла маска скорби.
Я крепче сжал ее в объятиях.
— Я не отпущу тебя. Я поеду вместе с тобой.
— Вдвоем на одной сковородке будет веселее? — криво улыбнулась она.
Я взял Гермиону за плечи, слегка встряхнул и, наклонившись, посмотрел прямо в глаза:
— Ты не могла поступить иначе! Запомни! И если бы это было не так, ты сейчас уже грела бы свою гриффиндорскую задницу в Аду!
— Мой Ад навсегда останется со мной, Северус, — тихо сказала она. — Навечно.
Она опустила голову, а я в бессильной ярости смотрел на нее, не зная, что сказать еще.
Паровоз дал еще один гудок.
— Он отправляется, — прошептала Гермиона. — Может быть, нам пора?
Внутри у меня все оборвалось. Как — пора?!
— Нет, — замотал я в ужасе головой. — Нет!
— Смотри, — протянула она руку.
На вагоне между дверями купе красовалась табличка «Кингс-Кросс — 21 июля 2009 год». Могу поклясться, что еще минуту назад ничего подобного здесь не было!
— Что за? — пробормотал я.
Грмиона нахмурилась. Второй паровоз тоже требовательно прогудел. Мы обернулись. «Кингс-Кросс — 9 января 1971 год» — такая табличка украшала вагон.
— Тебе тогда исполнилось… — нахмурилась Гермиона.
— Одиннадцать лет, — сказал я.
Столько воспоминаний. Они нахлынули сразу — потоком образов, звуков, запахов и чувств. Они переполняли меня, теснясь в груди, пытаясь занять положенное им место. Каждое словно кричало мне: «Э-ге-гей! Смотри сюда! А помнишь?» И я помнил…
Я открыл глаза. Гермиона с теплой улыбкой смотрела на меня.
— Это твой поезд, Северус. Ты можешь вернуться…
Вернуться? Вернуться, чтобы — что? Снова прожить эту кошмарную длинную жизнь, полную ошибок?
— Чтобы исправить. Тебе никогда не хотелось что-то исправить?
Хотелось ли мне что-то исправить? Сколько безумных бессонных ночей я провел один на один с собой и собственными воспоминаниями? Грызя подушку в бессильной злобе? В ярости от невозможности что-то изменить, вернуть…
Да. Я хочу.
— А это — мой, — Гермиона повернулась к поезду в две тысячи девятый.
— А что у тебя там? — хрипло спросил я, глядя на ее задумчивое лицо.
— Я не помню точную дату, — тихо сказала она, — но это именно то лето, когда я тебя… встретила тебя.
Гермиона посмотрела на меня. Столько нежности было в ее взгляде. Она коснулась моей щеки ладонью. Я закрыл глаза. Я смогу все изменить. Все.
— Будь счастлив, Северус, — она привстала на цыпочки и легко коснулась губами моих губ. — Просто будь счастлив.
— Я буду тебя помнить? — прошептал я, глядя в ее глаза, наполнившиеся слезами.
Она ничего не ответила, отвернувшись. Паровоз дал третий гудок и поезд дернулся. Не глядя на меня, она быстро залезла в купе и села у окна. Я не видел ее лица. Только то, как она украдкой смахивает слезы.
Мой паровоз дал второй гудок. Гермиона закрыла лицо руками.
Я все изменю. Исправлю все ошибки, что совершил. Я больше не допущу того, что произошло. Я смогу. Я никогда не встречу Гермиону. Я буду счастлив. Буду?
Ее поезд тронулся.
— Пр-рофес-сор, — мурлыкающие нотки в женском голосе заставили Гермиону споткнуться. — Ну нельзя же быть таким букой!
Гермиона была вполне солидарна с голосом: бука — явно не то определение, которое можно применить к бывшему профессору зельеварения Северусу Снейпу.
Страница 52 из 53
