Натурал

Рон Уизли был натуралом — всегда, насколько он себя помнил, c самого раннего детства ему нравились девочки. Девушки. Женщины… У него стыдно вставало при виде Флер Делакур, он дрочил на грудь мадам Розмерты, обжимался с Лавандой Браун по всем темным и не очень углам Хогвартса. Он любил Гермиону — свою нежную, чистую, красивую, умную, так сладко пахнущую Гермиону! Определенно и несомненно, Рон Уизли был натуралом. Вот только он почему-то каждый раз забывал об этом, когда остервенело вбивался, забрав в кулак отросшие пряди светлых волос, в горячий рот или откляченную задницу Малфоя… Вколачивался, оставляя на бледной коже засосы и следы. Потом долго стоял в душе, смывая с себя въевшийся запах, придумывал, что будет врать Гермионе, когда она спросит, как он провел вечер, и обещал себе, что этот раз точно и обязательно будет последним. Потому что сколько же можно! Потому что так нельзя, неправильно, грязно, и вообще он натурал, а Малфой… Просто временное помрачение рассудка.

Когда началось это безумие, Рон был уверен — ну раз. Ну два! А потом все, им просто надоест, и само как-то закончится. Малфой подцепил его в Лютном, куда Рон пошел искать для Джорджа очередной не слишком законный ингредиент. Почему-то решил, что им надо выпить за прошедшие школьные годы, будь они неладны, затащил его в какой-то подозрительный кабак, и пока Рон соображал, что к чему, и придумывал, как бы от Малфоя отделаться — тот как-то неожиданно оказался под ним, голый, потный, стонущий от возбуждения. И Рон кончил так, как никогда не кончал раньше, рыча по-звериному и почти теряя сознание от накатившей горячей волны. Так оно все и покатилось: понимающая ухмылка одноглазого трактирщика, маленькая грязная комнатушка, скрипящая постель, дикий, животный, сводящий с ума секс. Оргазм, от которого звенело в ушах. Грязь, стыд и больше никогда — до следующей совы, каждый раз разной, с запиской от Малфоя.

Рон научился врать — это оказалось не так уж сложно, надо было только не запутаться, что и кому ты наплел, рассказывая, как прошел день. Мама его, наверное, раскусила бы, мама всегда знала, когда они пытались ее обмануть. Разве что Джорджу и Фреду удавалось ее обвести вокруг пальца, да и то через раз. Но маме было не до него, а Гермиона его не слишком внятным объяснениям верила безоговорочно. И Гарри верил. И Джордж… Только любимая сестренка Джинни иногда так загадочно на него смотрела, но молчала, за что Рон был ей, наверное, благодарен. Говорить обо всем с Джинни он был как-то совсем не готов. Пожалуй, только с Малфоем все было честно: непонятно, порой невыносимо до звона в ушах, но честно. Встретились, потрахались, разошлись до следующего раза. Все.

— Да ты меня просто заездил, Уизли, — даже тяжело дыша, Малфой умудрялся растягивать слова. — Что, твоя гр… Грейнджер тебе не дает?

— Не твое дело! Не смей…

Малфой рассмеялся, гибко потянулся, перекатываясь на бок.

— Черт, Уизли, люблю, когда ты так краснеешь! Пусти, я в душ. Подвинься, говорю!

Рон молча смотрел, как Малфой — так и не ставший, даже в мыслях, Драко — исчезает за дверью ванной. Почему он опять не нашелся, что ответить? Всегда он выставляет себя дураком. Иногда Рон задумывался: а Малфою это все зачем? А? Даже если допустить, что ему нравятся мужчины — было в нем что-то этакое, еще со школы было, если задуматься, — Рон-то тут при чем? Представить себе, что Малфой на него, что называется, запал, Рон не мог. Угу, запал. Еще в школе. Конечно. И все эти «Уизли наш король», бесконечные подколки, издевки и оскорбления — не из-за дружбы с Гарри, а из большой любви, да? Да ладно! Рон, конечно, знал, что особым умом не отличается, не зря столько лет с Гермионой общался, но в такое даже он не поверил бы. Бред же, ну!

Гермиона… Да Рон и подумать не мог, что когда-нибудь сделает с ней что-нибудь… такое! Ну, как с Малфоем. Ведь невозможно представить себе, как Гермиона, опустившись на колени, облизывает его член! Или стоит на четвереньках, а он входит в нее сзади и начинает трахать, крепко держа за бедра. Или… Нет, никогда, ни за что он не заговорит с ней об этом! Она… она не такая, его Гермиона, она чистая и светлая. Его будущая жена. Любовь всей его жизни. Кончики пальцев ей целовать, смотреть, как читает, голос ее слушать, запах волос вдыхать. Его счастье, его солнышко, как она вообще его, балбеса такого, выбрала? А Малфой…

— Малфой! — громко позвал он, как только смолк шум воды. — Поговорить надо.

Малфой, голый, с блестящими на плечах капельками воды, опустился на край кровати, вытирая волосы полотенцем. Рон сглотнул, отодвинулся, не отрывая глаз от ровных скупых движений худых малфоевских рук. Как же ему сказать-то…

— Говори.

— Я женюсь. На Гермионе. Мы… мы уже день свадьбы назначили.

Движения Малфоя были все так же размеренно неспешны, он словно не слышал, и Рон продолжил, торопясь и проглатывая слова:

— Ну… Знаешь, я и Гермиона… Малфой, ты…